Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  |  RSS 2.0  |  Информация авторам
           Telegram канал ОКО ПЛАНЕТЫ                Регистрация  |  Технические вопросы  |  Помощь  |  Статистика  |  Обратная связь
ОКО ПЛАНЕТЫ
Поиск по сайту:
Тендеры и госзакупки Маркетинговые исследования Бизнес планы Авиабилеты и отели
Регистрация на сайте
Авторизация

 
 
 
 
  Напомнить пароль?



Акция! Пропаганда России. Присоединяйся! ОКО ПЛАНЕТЫ


Навигация

Реклама


Загрузка...

Важные темы
Работа Дмитрия Медведева над «ошибками» страны...
Управление, как реальность: кое-что о Фурсенко, образовании...
Новые реалии методологии управления
Алекс Зес: Тезисы управления
США:У нас мало времени! Час расплаты близок!
Л.Ларуш: Америка рухнет первой. "Мы входим в период бунтов"
Теоретическая география


Анализ системной информации

» » » Чернобыльская тетрадь. Часть 3 (Продолжение). Глава 4

» Чернобыльская тетрадь. Часть 3 (Продолжение). Глава 4
23-08-2019, 19:00 | Открываем историю / Изучаем историю | разместил: Влад 66 | комментариев: (0) | просмотров: (637)

Продолжение:Начало здесь

Значительно позже, днем 26 апреля, новые пожарные расчеты, прибывшие в Припять, будут откачивать воду с топливом из кабельных полуэтажей АЭС и перекачивать ее в пруд-охладитель, в котором активность воды на всей площади в двадцать два квадратных километра достигнет шестой степени кюри на литр, то есть будет равна активности воды основного контура во время работы атомного реактора…
Как уже говорилось, Фомин и Брюханов не поверили Ситникову, что реактор разрушен. Не поверили они и начальнику штаба гражданской обороны атомной станции Воробьеву, который предупреждал их о высоких радиационных полях, посоветовали ему выбросить радиометр на помойку. Но где-то в глубине у Брюханова все же мелькнула единственная трезвая мысль. Где-то в недрах души он принял к сведению информацию Воробьева и Ситникова и на всякий случай запросил у Москвы добро на эвакуацию города Припяти. Однако от Б. Е. Щербины, с которым его референт Л. П. Драч связался по телефону (Щербина был в это время в Барнауле), поступил четкий приказ:
– Панику не поднимать! До прибытия Правительственной комиссии эвакуацию не производить!
Ядерная эйфория, трагизм, катастрофичность ситуации лишили Брюханова и Фомина здравого рассудка. Каждый час Брюханов докладывал в Москву и Киев, что радиационная обстановка в Припяти и вокруг АЭС в пределах нормы, что положение в целом контролируется, в реактор подается охлаждающая вода…
Когда остановился питательный насос, Фомин развил бурную деятельность по организации подачи воды от других источников.
Как уже свидетельствовал В. Г. Смагин, он послал заместителя главного инженера по строящемуся пятому блоку Водолажко и не успевшего убыть в медсанчасть начальника смены блока Бабичева обеспечить подачу и накопление пожарной воды в трех тысячекубовых емкостях чистого конденсата, которые смонтированы снаружи, рядом с блоком ВСРО (вспомогательных систем реакторного отделения), вплотную к завалу, чтобы оттуда насосами аварийной подачи воды от системы САОР снова качать воду в реактор, которого уже не существовало. Это железное упорство, напоминающее маниакальные действия умалишенного, могло принести лишь только больший вред: дополнительное затопление минусовых отметок и переоблучение новых и новых людей. Ведь весь четвертый блок был обесточен, распредустройства залиты водой, ни один механизм включить в работу было уже нельзя, это было сопряжено с тяжелым переоблучением персонала. Кругом радиационные поля от 800 рентген до 15 тысяч рентген в час. Хотя наличные приборы могли измерять уровни активности до четырех рентген в час…
В медсанчасть уже доставили более ста человек. Пора было образумиться. Но нет – безумие Брюханова и Фомина продолжалось:
«Реактор цел! Лить воду в реактор!»
Ранним утром 26 апреля в Москве формировалась к вылету в Киев и далее в Припять первая группа специалистов спецрейсом из аэропорта «Быково». Обзванивал ночью по телефону и собирал людей главный инженер ВПО Союзатомэнерго Борис Яковлевич Прушинский.
В Москве также готовилась к вылету вторая, более высокопоставленная группа – представители ЦК и Правительства, старший помощник генерального прокурора СССР Ю. Н. Шадрин, заместитель начальника Штаба гражданской обороны страны генерал-полковник Б. П. Иванов, командующий химвойсками СССР генерал-полковник В. К. Пикалов, министры, академики, маршалы… Эта группа должна была вылететь в Киев спецрейсом в 11 часов утра 26 апреля 1986 года, но определенные трудности сбора (ведь были выходные дни) задержали вылет до шестнадцати часов…

А тем временем город атомных энергетиков Припять просыпался. Почти все дети пошли в школу…

Свидетельствует Людмила Александровна Харитонова – старший инженер производственно-распорядительного отдела управления строительства Чернобыльской АЭС:
«В субботу 26 апреля 1986 года все уже готовились к празднику 1-е Мая. Теплый погожий день. Весна. Цветут сады. Мой муж, начальник участка вентиляции, после работы собирался поехать с детьми на дачу. Я с утра постирала и развесила на балконе белье. К вечеру на нем уже накопилась миллионы распадов…
Среди большинства строителей и монтажников никто еще ничего толком не знал. Потом просочилось что-то об аварии и пожаре на четвертом энергоблоке. Но что именно произошло, никто точно не знал…
Дети пошли в школу, малыши играли на улице в песочницах, катались на велосипедах. У всех у них к вечеру 26 апреля в волосах и на одежде была уже высокая активность, но тогда мы этого не знали. Недалеко от нас на улице продавали вкусные пончики. Многие покупали. Обычный выходной день…
Рабочие-строители поехали на работу, но их вскоре вернули, часам к двенадцати дня. Муж тоже ездил на работу. Вернувшись к обеду, сказал мне: „Авария, не пускают. Оцепили всю станцию…“
Мы решили поехать на дачу, но нас за город не пропустили посты милиции. Вернулись домой. Странно, но аварию мы еще воспринимали как нечто отдельное от нашей частной жизни. Ведь аварии были и раньше, но они касались только самой атомной станции…
После обеда начали мыть город. Но и это не привлекало внимания. Явление обычное в жаркий летний день. Моечные машины летом не диво. Обычная мирная обстановка. Я только обратила как-то вскользь внимание на белую пену у обочин, но не придала этому значения. Подумала: сильный напор воды…
Группа соседских ребят ездила на велосипедах на путепровод (мост), оттуда хорошо был виден аварийный блок, со стороны станции Янов. Это, как мы позже узнали, было наиболее радиоактивное место в городе, потому что там прошло облако ядерного выброса. Но это стало ясно потом, а тогда, утром 26 апреля, ребятам было просто интересно смотреть, как горит реактор. У этих детей развилась потом тяжелая лучевая болезнь.
После обеда наши дети вернулись из школы. Их там предупредили, чтоб не выходили на улицу, чтобы делали влажную приборку дома. Тогда до сознания впервые дошло, что серьезно.
Об аварии разные люди узнавали в разное время, но к вечеру 26 апреля знали почти все, но все равно реакция была спокойная, так как все магазины, школы, учреждения работали. Значит, думали мы, не так опасно.
Ближе к вечеру стало тревожнее. Эта тревога шла уже неизвестно откуда, то ли изнутри души, то ли из воздуха, в котором стал сильно ощущаться металлический запах. Какой-то он, даже не могу точно сказать. Но металлический…
Вечером загорелось сильнее. Сказали: горит графит… Люди издалека видели пожар, но не обращали особого внимания.
– Горит что-то…
– Пожарники потушили…
– Все равно горит…»

А на промплощадке, в трехстах метрах от разрушенного энергоблока, в конторе Гидроэлектромонтажа сторож Данила Терентьевич Мируженко дождался восьми утра и, поскольку начальник управления на его звонки не отвечал, решил пойти за полтора километра в управление строительства и доложить там начальнику стройки Кизиме или диспетчеру о том, что видел ночью. Менять его утром никто не пришел. Никто также не позвонил ему, что предпринять. Тогда он закрыл на замок контору и пошел пешком в управление строительства. Чувствовал он себя уже очень плохо. Началась рвота. В зеркало увидел, что сильно загорел за ночь без солнца. К тому же, направляясь к управлению строительства, он некоторое время шел по следу ядерного выброса.
Подошел к управлению, а там закрыто. Никого нет. Суббота все-таки.
Возле крыльца стоит какой-то незнакомый мужчина. Увидел Мируженко и сказал:
– Иди, дед, скорей в медсанчасть. Ты совсем плохой.
Мируженко кое-как доковылял до медсанчасти…
Шофер начальника Управления Гидроэлектромонтаж Анатолий Викторович Трапиковский, заядлый рыбак, рано утром 26 апреля на служебной машине спешил к подводящему каналу, чтобы наловить мальков и двинуть далее на судака. Но обычным путем ему проехать не удалось. Загородила милиция. Тогда он развернулся и с другой стороны попытался проскочить на теплый канал – тоже милицейский кордон. Тогда он по едва заметной стежке проехал лесом и выехал к каналу. Расположился рыбачить. Рыбаки, сидевшие здесь с ночи, рассказали о взрывах. Думали, говорят, что это сработали главные предохранительные клапаны. Такой звук выброса пара. А потом произошел взрыв с сильным огнем и искрами. Огненный шар пошел в небо…
Постепенно и как-то незаметно рыбаки исчезли. Трапиковский еще некоторое время порыбачил, но в душу стал пробираться страх, и он тоже собрался и уехал домой…

Утром с ночной смены со строящегося 5-го энергоблока прошли два рабочих-изолировщика, Алексей Дзюбак и его бригадир Запёклый. Они держали путь в сторону конторы «Химзащита», расположенной в трехстах метрах от 4-го блока. Топали по следу ядерного выброса, то есть по ядерной трухе, которая просыпалась из радиоактивного облака. Активность «следа» на земле доходила до десяти тысяч рентген в час. Общая экспозиционная доза, ими полученная, составила около 300 рад у каждого. Полгода провели в 6-й клинике Москвы…

Охранница (работник ВОХР) Клавдия Ивановна Лузганова, 50 лет от роду, дежурила в ночь с 25 на 26 апреля на строящемся здании ХОЯТа (хранилище отработавшего ядерного топлива) в двухстах метрах от аварийного блока. Получила около шестисот рад. Умерла в 6-й клинике Москвы в конце июля 1986 года…
На пятый энергоблок утром 26 апреля выехала бригада рабочих-строителей. Туда же, на пятый блок, приехал начальник Управления строительством Василий Трофимович Кизима – бесстрашный, мужественный человек. Перед этим он на машине объехал и осмотрел завал вокруг 4-го блока. Никаких дозиметров у него не было, и он не знал, сколько получил. Рассказывал мне потом:
– Догадывался, конечно, уж очень сушило грудь, жгло глаза. Не зря ведь, думаю, жжет. Наверняка Брюханов выплюнул радиацию… Осмотрел завал, поехал на 5-й блок. Рабочие ко мне с вопросами. Сколько работать? Какая активность? Требуют льготы за вредность. Всех и меня тоже душит кашель. Протестует организм против плутония, цезия и стронция. А тут еще йод-131 в щитовидку набился. Душит. Респираторов ведь ни у кого нет. И таблеток йодистого калия тоже нет. Звоню Брюханову. Справляюсь о ситуации. Брюханов ответил: «Изучаем обстановку». Ближе к обеду снова позвонил ему. Он опять изучал обстановку. Я строитель, не атомщик, и то понял, что товарищ Брюханов обстановкой не владеет… Как был размазня, так и остался… В двенадцать часов дня я отпустил рабочих по домам. Ждать дальнейших указаний руководства…

Свидетельствует председатель Припятского горисполкома Владимир Павлович Волошко:
«В течение всего дня 26 апреля Брюханов вводил в неведение всех, заявляя, что радиационная обстановка в городе Припяти нормальная. Внешне весь день 26 апреля Брюханов был невменяемый. Какой-то на вид полоумный, потерявший себя. Фомин, так тот вообще с перерывами между отдачей распоряжений плакал, скулил, куда делись нахальство, злость, самоуверенность. Оба более-менее пришли в себя к вечеру. К приезду Щербины. Будто тот мог привезти с собой спасение. К взрыву Брюханов шел закономерно. Это и не мудрено. Сам Брюханов знал только турбину и подбирал себе подобных турбинистов. Фомин – электриков. Представляешь, Брюханов каждый час отправлял в Киев донесения о радиационной обстановке, и в них значилось, что ситуация нормальная. Никакого тебе превышения фона». – Волошко с возмущением добавил: – «Послали на полторы тыщи рентген Толю Ситникова, отличного физика. И его же не послушали, когда он доложил, что реактор разрушен…
Из пяти с половиной тысяч человек эксплуатационного персонала – четыре тысячи исчезли в первый же день в неизвестном направлении…»

В 9 часов 00 минут утра 26 апреля 1986 года на связь с Управлением строительства Чернобыльской АЭС вышла дежурная Союзатомэнергостроя из Москвы Лидия Всеволодовна Еремеева. В Припяти трубку поднял главный инженер стройки Земсков. Еремеева попросила у него данные по стройке за сутки: укладка бетона, монтаж металлоконструкций, средства механизации, число работающих на 5-м блоке…
– Вы уж нас не беспокойте сегодня. У нас тут небольшая авария, – ответил В. Земсков, только что добросовестно обошедший аварийный блок и сильно облучившийся. Потом у него была рвота и медсанчасть…

В 9.00 утра 26 апреля из Московского аэропорта «Быково» вылетел спецрейсом самолет Як-40.
На борту самолета находилась первая оперативная межведомственная группа специалистов в составе главного инженера ВПО Союзатомэнерго Б. Я. Прушинского, заместителя начальника того же объединения Е. И. Игнатенко, заместителя начальника института Гидропроект В. С. Конвиза (генпроектант станции), представителей НИКИЭТа (главного конструктора реактора РБМК) К. К. Подушкина и Ю. Н. Черкашова, представителя Института атомной энергии имени И. В. Курчатова – Е. П. Рязанцева и других.
Группу, как я уже говорил, собрал для вылета Б. Я. Прушинский, обзвонив каждого по телефону.
В распоряжении вылетевшей группы была небогатая информация, переданная Брюхановым:
– реактор цел, охлаждается водой, – что очень льстило Подушкину и Черкашову, как представителям главного конструктора аппарата. Приятно это было знать и Конвизу, как генпроектанту, ибо он применил этот «надежный» аппарат в проекте атомной станции;
– радиационная обстановка в пределах нормы – это успокаивало всех и особенно представителя Института атомной энергии имени И. В. Курчатова – Е. П. Рязанцева, ибо активная зона, рассчитанная институтом, оказалась надежной, прочной и управляемой, раз в столь критической ситуации реактор уцелел;
– всего два несчастных случая со смертельным исходом – для взрыва это не так много;
– взорвался 110-кубовый бак аварийного охлаждения приводов СУЗ (системы управления защитой), видимо, от взрыва гремучей смеси. Что ж, надо продумать защиту бака на будущее…

В десять сорок пять утра 26 апреля аварийная оперативная группа специалистов была уже в Киеве. Еще через два часа машины подкатили к зданию горкома партии Припяти.
Необходимо было как можно быстрее ознакомиться с истинным положением дел, чтобы к прилету членов Правительственной комиссии иметь достоверную информацию для доклада.
Прежде всего, надо проехать к аварийному блоку и посмотреть все своими глазами. Еще лучше осмотреть блок с воздуха. Выяснилось, что поблизости есть вертолет гражданской обороны, приземлившийся недалеко от путепровода, что возле станции Янов. Какое-то время ушло на поиски бинокля и фотографа с фотоаппаратом. Бинокль так и не нашли. Фотограф отыскался. Перед вылетом были уверены еще, что реактор цел и охлаждается водой. Через час-полтора после приезда оперативной группы вертолет Ми-6 поднялся в воздух. На борт поднялись фотограф, главный инженер ВПО Союзатомэнерго Б. Я. Прушинский и представитель главного конструктора реактора К. К. Полушкин. Дозиметр был только у пилота, что позволило потом узнать поглощенную дозу радиации.
Подлетали со стороны бетоносмесительного узла и города Припяти. Перед и чуть левее блока ВСРО. Высота 400 метров. Снизились до 250, чтобы лучше рассмотреть. Картина удручающая. Сплошной развал, нет центрального зала. Блок неузнаваем… Но по порядку.
– Зависните здесь, – попросил Прушинский.
На крыше блока ВСРО (вспомогательных систем реакторного отделения), вплотную к стене блока «В» (спецхимии) видны навалы погнутых балок, светлых осколков панелей стен и перекрытий, сверкавших на солнце нержавеющих труб, черных кусков графита и покореженных, рыжих от коррозии топливных сборок. Особенно скученный завал топлива и графита около квадратной венттрубы, выступавшей из крыши ВСРО и вплотную примыкавшей к стене блока «В». Далее – завал из изуродованных трубопроводов, битых армированных конструкций, оборудования, топлива и графита поднимался наклонно от самой земли (захватив на земле поверхность по радиусу около 100 метров), от бывшей стены помещения главных циркуляционных насосов по ряду «Т», внутрь разрушенного помещения ТЦН, торцевая стена которого со стороны видневшегося справа здания ХЖТО (хранилища жидких и твердых отходов) чудом уцелела.
Именно здесь, под этим завалом, похоронен Валерий Ходемчук, именно здесь, поглощая смертельную дозу радиации, начальник смены реакторного цеха Валерий Иванович Перевозченко искал своего подчиненного, карабкаясь в темноте по нагромождениям строительных конструкций и оборудования и пронзительно выкрикивая пересохшим и стянутым радиацией горлом: «Валера! Откликнись! Я здесь! Откликнись!..»
Всего этого Прушинский и Полушкин не знали и знать не могли. Но потрясенные, понимая, что произошло не просто разрушение, а нечто гораздо большее и страшное, впитывали до мельчайших деталей открывшуюся перед ними картину беды.
Кругом, на голубом от солнца асфальте и на крыше ХЖТО, видны густо-черные куски графита и даже целые пакеты графитовых блоков. Графита очень много, черно от графита…
Прушинский и Полушкин оторопело смотрели на всю эту невообразимую разруху. То, что они видели сейчас въяве, представлялось, проигрывалось раньше только в воображении. Но, конечно, много бледнее и проще и большей частью чисто теоретически. Но, похоже, и сейчас действовала знаменитая формула Козьмы Пруткова: «Не верь глазам своим!» И Прушинский с Полушкиным ловили себя на том, что хочется не смотреть на все это, будто это совсем не их касается, а что это дело каких-то других, чужих людей. Но это касалось их, их! И стыд, что приходится видеть такое…
И они вначале как бы не видели всего, только сердце в груди сжималось до боли, а глаза, хотя жадно смотрели на весь этот погром, но со стыдливостью как бы отталкиваются от смрадной картины разрушения. Ох, и и не видеть бы всего этого! Но надо! На-адо!..
Такое впечатление, что помещение главных циркуляционных насосов разрушено взрывом изнутри. Но сколько же было взрывов?! В завале, что поднимался наклонно от земли вплоть до пола бывшего сепараторного помещения, видны толстые длинные трубы, похоже, коллекторы, один почти на земле по диагонали угла между стеной ВСРО и стеной помещения ГЦН, второй – значительно выше. Примерно от отметки плюс двенадцать до плюс двадцать четыре он опирался верхним концом о длинную трубу опускного трубопровода. Стало быть, взрывом этот трубопровод выбросило из шахты прочно-плотного бокса. Далее, на полу, если бесформенные нагромождения можно назвать полом, па отметке плюс тридцать два – сдвинутые с опор 130-тонные барабаны-сепараторы, весело поблескивавшие на солнце, восемь штук сильно погнутых трубопроводов обвязки, навал всякого хлама, свисавшие консолями куски бетонных панелей перекрытий и стен. Стены же сепараторного помещения снесены, за исключением уцелевшего огрызка с торца, со стороны центрального зала. Между этим огрызком стены и завалом – зияющий чернотой прямоугольный провал. В нем ничего не торчало. Значит, это проем в шахту прочно-плотного бокса или в помещение верхних коммуникаций реактора. Похоже, что часть оборудования и трубопроводов «выдуло» взрывом оттуда. То есть оттуда тоже был взрыв, поэтому там «чисто», ничего не торчит…
Думая так, Прушинский невольно вспомнил новенький после монтажа основной контур – святая святых технологии. А теперь…
Со стороны примыкания центрального зала к деаэраторной этажерке – остаток торцевой стены пониже. Торцевая стена реакторного зала по ряду «Т» уцелела примерно до отметки плюс пятьдесят один (до основания аварийного бака СУЗ, который располагался в этой стене с отметки плюс пятьдесят один до плюс семьдесят). Именно в этом баке, по докладу Брюханова, произошел взрыв гремучей смеси, разрушивший центральный зал. Ну, а как же тогда помещения главных циркнасосов, барабанов-сепараторов, прочно-плотный бокс? Что разрушило их?.. Нет! Доклад Брюханова ошибочен, если не лжив…
А на земле вокруг завала – черные россыпи графитовой кладки реактора. Глаза невольно снова и снова смотрят туда. Ведь раз графит на земле, значит…
Не хотелось сознаваться себе в простой и очевидной теперь мысли: «Реактор разрушен…

Ведь за этим признанием сразу встает огромная ответственность перед людьми. Нет… Перед миллионами людей. Перед всей планетой Земля. И невообразимая человеческая трагедия…
Поэтому лучше просто смотреть. Не думая, впитывать в себя этот кошмар агонизирующего, смердящего радиацией атомного блока…
Стена блока «В» со стороны ВСРО в примыкании к помещению главных циркнасосов торчала неровными сколами. На крыше блока «В» четко были видны куски графитовой кладки реактора, квадратные блоки с дырками посредине. Тут ошибиться невозможно. Совсем близко от крыши блока «В» до зависшего над ним вертолета. Каких-нибудь полторы сотни метров. Солнце в зените. Четкое, контрастное освещение. Ни облачка на небе. Ближе к торцевой стене блока «В» графит навален горой. Куски графита равномерно разбросаны и на кровле центрального зала 3-го энергоблока, и на кровле блока «В», из которой торчала белая с красными кольцевыми полосами вентиляционная труба. Графит и топливо видны и на смотровых площадках венттрубы. То-то, видать, «светят» во все стороны эти радиоактивные «фонари». А вот и крыша деаэраторной этажерки, где только семь часов назад пожарники майора Телятникова завершили борьбу с огнем…
Будто изнутри разворочена плоская крыша машинного зала, торчит искореженная арматура, какие-то порванные металлические решетки, черные обгорелости. Поблескивали на солнце застывшие ручейки битума, в котором ночью пожарные увязали по колено. На уцелевших участках крыши длинные, беспорядочно переплетенные друг с другом рукава и бухты пожарных шлангов.
У торцевой стены машзала, по углам вдоль рядов «А» и «Б» и вдоль напорного бассейна, видны брошенные людьми и теперь сильно радиоактивные красные коробочки пожарных машин – немые свидетели трагической борьбы хрупких людей с видимой и невидимой атомной стихией.
Далее, справа, простирающееся в даль водохранилище пруда-охладителя, на золотых песчаных берегах детскими сандаликами лежали лодки, катера, и впереди – пустая гладь пока еще чистой воды…
От строящегося 5-го энергоблока кучками и поодиночке уходили не успевшие уйти люди. Это рабочие, которых давно уже отпустил домой начальник стройки Кизима, так и не добившийся от Брюханова правды. Все они пройдут по следу радиоактивного выброса, все получат свою дозу и унесут на подошвах домой к детям страшную грязь…
– Зависните прямо над реактором, – попросил пилота Прушинский. – Так! Стоп! Снимайте!
Фотограф сделал несколько снимков. Открыв дверь, смотрели вниз. Вертолет находился в восходящем потоке радиоактивного выброса. Все на вертолете без респираторов. Радиометра нет. Внизу черный прямоугольник бассейна выдержки отработавшего топлива. Воды в нем не видно…
«Топливо в бассейне расплавится…» – подумал Прушинский.
Реактор… Вот оно – круглое «око» реакторной шахты. Оно будто прищурено. Огромное «веко» верхней биозащиты реактора развернуто и раскалено до ярко-вишневого цвета. Из «прищура» вырывались пламя и дым. Казалось, будто зреет и вот-вот лопнет гигантский ячмень…
– Десять бэр, – сказал пилот, глянув в окуляр оптического дозиметра. – Сегодня еще не раз придется…
– Отход! – приказал Прушинский. Вертолет «сполз» с центрального зала и взял курс на Припять.
– Да, ребятки, это конец… – задумчиво сказал представитель главного конструктора аппарата Константин Полушкин.

После облета аварийного блока на вертолете взяли машину и приехали к Брюханову в бункер. Внешне Брюханов и Фомин крайне удручены. Первые слова Брюханова Прушинскому прозвучали трагически:
– Все… Блока нет… – голос подавленный.
А в ушах у Прушинского стоял еще ночной голос Брюханова, докладывавшего о ЧП:
«Взорвался бак аварийной воды СУЗ. Частично разрушен шатер центрального зала. Реактор цел. Подаем воду…»
«Так цел или не цел реактор?» – задал себе вопрос Прушинский.
Они сели с Брюхановым в машину и еще раз объехали и осмотрели разрушенный блок…

Свидетельствует Любовь Николаевна Акимова (жена Александра Акимова):
«Мой муж был очень симпатичный, общительный человек. Легко сходился с людьми, но без фамильярности. Вообще жизнерадостный, обязательный человек. Активный общественник. Был членом Припятского горкома. Очень любил своих сыновей. Заботливый был. Увлекался охотой, особенно когда стал работать на блоке и мы купили машину.
Мы ведь приехали в Припять в 1976 году после окончания Московского энергетического института. Работа-ли вначале в группе рабочего проектирования Гидропроекта. В 1979 году мой муж перешел работать на эксплуатацию. Работал старшим инженером управления турбиной, старшим инженером управления блоком, начальником смены турбинного цеха, заместителем начальника смены блока. В январе 1986 года стал начальником смены блока. В этой должности его застала авария…
Утром 26 апреля он не вернулся домой с работы. Я позвонила к нему на БЩУ-4, но телефон не отвечал. Я звонила еще Брюханову, Фомину, Дятлову. Но телефоны не отвечали. Уже значительно позже я узнала, что телефоны отключили. Я очень волновалась. Всю первую половину дня бегала, всех спрашивала, искала мужа. Уже все знали, что авария, и меня охватила еще большая тревога. Бегала в горисполком к Волошке, в горком партии к Гаманюку. Наконец, расспросив многих, узнала, что он в медсанчасти. Я бросилась туда. Но меня к нему не пустили. Сказали, что он сейчас под капельницей. Я не уходила, подошла к окну его палаты. Вскоре он подошел к окну. Лицо буро-коричневое. Увидев меня, он засмеялся, был перевозбужденный, успокаивал меня, спрашивал через стекло о сыновьях. Мне показалось, что он в это время как-то особенно радовался, что у него сыновья. Сказал, чтобы я не выпускала их на улицу. Он был даже веселый, и я немного успокоилась…»

Свидетельствует Л. А. Харитонова:
«К вечеру 26 апреля кто-то распустил слух, что кто хочет, может эвакуироваться на своих машинах. Многие уехали на своих машинах в тот же день в разные концы страны. (Увозя на одежде и на колесах машин радиоактивную грязь. – Г. М.)
Но мы эвакуировались 26 апреля вечером на поезде „Хмельницкий – Москва“. На станции Янов патрулировали военные. Было очень много женщин с маленькими детьми. Все были немного растерянные, но вели себя спокойно, потому что спокойными были патрули и милиция. Люди пытливо заглядывали в глаза военным, словно искали там испуга или тревоги. Но военные были спокойны, приветливы, улыбались. А ведь как раз над Яновом прошло радиоактивное облако. Там была очень большая активность. И на земле, и на деревьях, на всем. Но никто тогда не знал об этом. Внешне все обычно. Но я все равно ощущала новое время. И когда подошел поезд, мне он показался уже другим, будто он пришел из той, чистой эпохи, в нашу эру, Чернобыльскую, грязную…
В вагоне проводница нагрела воды. Девочку помыли. Одежду сунули в пластиковый мешок и закрыли в чемодан. И мы поехали. Всю дорогу, вплоть до Москвы, делали влажную приборку. И все дальше от Припяти увозили в душе тревогу и боль…»

Свидетельствует Г. Н. Петров – бывший начальник отдела оборудования Южатомэнергомонтажа:
«Проснулись часов в десять утра 26 апреля. День как день. На полу теплые солнечные зайчики, в окнах синее небо. На душе хорошо, приехал домой, отдохну. Вышел на балкон покурить. На улице уже полно ребят. Малыши играют в песке, строят домики, лепят пирожки. Постарше – гоняют на великах. Молодые мамаши гуляют с детскими колясками. Жизнь как жизнь. И вдруг вспомнил ночь, как подъехал к блоку. Тревогу и страх ощутил. Помню и недоумение. Как это может быть? Все обычно и в то же время – все страшно радиоактивно. Запоздалая брезгливость в душе к невидимой грязи, потому что нормальная жизнь. Глаза видят: все чисто, а на самом деле все грязно. В уме не укладывается.
К обеду стало веселое настроение. И воздух стал ощущаться острее. Металл не металл в воздухе, а так, что-то остренькое, и во рту возле зубов кисленько, будто батарейку слабую языком пробуешь…
Сосед наш Михаил Васильевич Метелев, электромонтажник с Гидроэлектромонтажа, часов в одиннадцать полез на крышу и лег там в плавках загорать. Потом один раз спускался попить, говорит, загар сегодня отлично пристает, просто как никогда. От кожи сразу, говорит, паленым запахло. И бодрит очень, будто пропустил стопарик. Приглашал меня, но я не пошел. Говорит, никакого пляжа не надо. И хорошо видно, как реактор горит, четко так на фоне синего неба…
А в воздухе в это время, как я потом узнал, было уже до тысячи миллибэр в час. И плутоний, и цезий, и стронций. А уж йоду-131-го больше всего, и в щитовидки он набился туго к вечеру. У всех: у детей, у взрослых…
Но мы тогда ничего не знали. Мы жили обычной и, теперь я понимаю, радостной человеческой жизнью.
К вечеру у соседа, что загорал на крыше, началась сильная рвота и его увезли в медсанчасть. А потом, кажется, в Москву. Или в Киев. Не знаю точно. Но это воспринималось как бы отдельно. Потому что обычный летний день, солнце, синее небо, теплынь. Бывает же: кто-то заболел, кого-то увезла „скорая“…
А так во всем был обыкновенный день. Я уже потом, когда все сказали, вспоминал ту ночь, когда подъехал к блоку. Рытвины на дороге в свете фар вспомнил, покрытый цементной пылью бетонный завод. Запомнилось почему-то. И думаю: странно, и рытвина эта радиоактивная, обычная ведь рытвина, и весь этот бетонный завод, и все-все: и небо, и кровь, и мозг, и мысли человеческие. Все…»

Тем временем в Москве, в аэропорту «Быково» готовились к вылету члены Правительственной комиссии. Спецрейс был намечен на 11.00, но люди собирались медленно, и вылет дважды откладывался. Вначале на 14 часов, затем – на 16.00.

Свидетельствует Михаил Степанович Цвирко – начальник Всесоюзного строительно-монтажного объединения Союзатомэнергострой:
«Утром 26 апреля 1986 года у меня поднялось давление, болела голова, и я пошел в поликлинику 4-го Главного управления при Минздраве СССР.
Где-то около 11 часов утра позвонил на работу, узнать, как идут дела на стройках объединения. Дежурила главспец техотдела Еремеева Лидия Всеволодовна. Она сказала, что обычной сводки стройка не передала. Главный инженер или диспетчер сказал ей, что у них там авария, и людей Кизима отпустил с 5-го блока домой.
Еремеева сказала также, что меня разыскивает министр Майорец.
Позвонил помощнику министра. Тот возбужденно сказал мне, что не может меня найти ни дома, ни на работе и чтобы я срочно собирал вещички и ехал в аэропорт „Быково“. Оттуда вылет в Чернобыль. Собрался, приехал в „Быково“. А там уже прохаживался заместитель министра Александр Николаевич Семенов. Сказал мне, что в Чернобыле обрушилось четыре фермы перекрытия машзала 4-го блока.
– Грязь есть? – спросил я.
– Грязи нет, – сказал он. – Все чисто.
Я уже стал размышлять, какие подогнать краны, чтобы поставить фермы на место, но подъехал заведующий сектором ЦК КПСС В. В. Марьин и сказал, что обрушились не только фермы машзала, но и шатер над реактором.
– А грязь есть? – спросил я.
– Удивительно, но грязи нет, – сказал Марьин. – И самое главное – реактор цел. Прекрасный реактор! Умница Доллежаль, такую машину сконструировал!
Задача усложнилась, и я стал думать – как бы подступиться к центральному залу кранами…»
Тут я прерву свидетельство М. С. Цвирко, с которым проработал бок о бок в Союзатомэнергострое четыре года.
Опытный, цепкий, деловой, десятилетиями строивший заводы для других министерств, бывший начальник Главзаводспецстроя, Михаил Степанович Цвирко буквально силой был посажен в кресло начальника Союзатомэнергостроя, до того стойко не выполнявшего плановые показатели. К чести Цвирко надо сказать, что он отчаянно сопротивлялся, говорил, что атомных станций отродясь не знает, что дело ему чуждое и непонятное. Но ЦК и министр все же приказали, и он подчинился.
Начальство Цвирко не только уважал, он его трепетно боялся, чего и не скрывал.
Поскольку устройства АЭС Цвирко не знал, то взялся за плановые показатели. Деньги он считать умел. Тематическими задачами занимались мы, его подчиненные, и учили атомным премудростям своего нового начальника на ходу.
Маленького роста, плотный, если не толстый, в далеком прошлом боксер с отутюженным в боях расплюснутым носом, широкоскулый, лысый, с плотно сжатыми челюстями (боксерская привычка), с чуть раскосыми умными голубыми глазами татарского богдыхана – этот человек в течение года вывел объединение в пределы плана…
Но страх владел им постоянно. Другие смеялись над ним за глаза, но я считал, что Цвирко страдает не столько от страха перед начальством, а от угрызений совести. Совесть мучила его, что плохо работаем. В то время он часто говорил мне, если случался срыв той или иной тематической задачи:
– Нас же убьют! Нас же убьют! Объяснений никто слушать не будет…
Признавался также, что больше всего на свете боится радиации, поскольку ничего в ней не понимает.
И вот он оказался в «Быково»…
Вылетели спецрейсом на Киев в 16.00. На борту Як-40 находились: старший помощник Генерального прокурора СССР Ю. Н. Шадрин, министр энергетики и электрификации СССР А. И. Майорец, заведующий сектором ЦК КПСС В. В. Марьин, заместитель министра энергетики А. Н. Семенов, первый заместитель министра среднего машиностроения А. Г. Мешков, начальник Союзатомэнергостроя М. С. Цвирко, заместитель начальника Союзэлектромонтаж В. Н. Шишкин, заместитель начальника Союзэнергомонтаж В. А. Шевелкин, референт Б. Е. Щербины – Л. П. Драч, заместитель министра здравоохранения СССР Е. И. Воробьев, заместитель начальника 3-го Главного управления при Минздраве СССР В. Д. Туровский и другие.
В салоне Як-40 уселись на расположенные друг против друга красные диваны. Заведующий сектором атомной энергетики ЦК КПСС Владимир Васильевич Марьин (это ему звонил Брюханов в три часа ночи домой) вновь и вновь делился своими мыслями с членами Правительственной комиссии.
– Главное, что меня обрадовало: взрыв бака СУЗ выдержал атомный реактор. Молодец академик Доллежаль! Под его руководством создан отличный атомный реактор. Брюханов разбудил меня своим звонком в три часа ночи и сказал: «Страшная авария, но реактор цел. Подаем непрерывно охлаждающую воду…»
– Я думаю, Владимир Васильевич, – включился в разговор министр Майорец, знавший хорошо только устройство трансформатора, человек совершенно случайный в вихре атомных событий, – мы долго в Припяти не засидимся…
Эту же мысль А. И. Майорец повторил через полтора часа в самолете АН-2, на котором члены Правительственной комиссии вылетели из аэропорта «Жуляны» в Припять. Вместе с ними из Киева летел министр энергетики Украинской ССР В. Ф. Скляров. Услышав оптимистические рассуждения Майорца относительно краткого пребывания в Припяти, он поправил своего патрона:
– Думаю, Анатолий Иванович, двумя днями не обойдемся…
– Не пугайте нас, товарищ Скляров, – оборвал его Майорец. – Наша, а вместе с нами и ваша главная задача состоит в том, чтобы в кратчайшие сроки восстановить разрушенный энергоблок и включить его в энергосистему…

Свидетельствует М. С. Цвирко:
«Когда мы прилетели в Киев, министр энергетики Украины Скляров сразу же сказал нам, что в Припяти радиация. Лично меня это встревожило. „Значит, что-то с реактором“, – подумал я тогда. Но министр Майорец был спокоен…
Самое неприятное, что три ночи мы спали в гостинице „Припять“, а ведь там уже была страшная грязь…»

Примерно в то же время, когда члены Правительственной комиссии прибыли в Припять, личный самолет заместителя Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербины был на подлете из Барнаула в Москву. Прилетев в столицу, зампред переоденется, закусит и из аэропорта «Внуково» вылетит в Киев. В Припять он прибудет к девяти вечера…

Свидетельствует Г. А. Шашарин:
«Прилетел Майорец. Мы сели в Ан-2 и вылетели в Припять. На пути из Киева в Припять я сказал Майорцу о необходимости создания на месте аварии рабочих групп. Продумал это заранее, когда летел из Симферополя в Киев. По моему мнению, такие группы должны были упорядочить работу Правительственной комиссии, помочь в подготовке и принятии решения. Вот перечень групп, который я предложил Майорцу:
– группа изучения причин аварии и безопасности АЭС – ответственные Шашарин, Мешков;
– группа изучения реальной радиационной обстановки вокруг атомной станции – ответственные Абагян, Воробьев, Туровский;
– группа аварийно-восстановительных работ – ответственные Семенов, Цвирко, монтажники;
– группа оценки необходимости эвакуации населения Припяти и близлежащих хуторов и деревень – ответственные Шашарин, Сидоренко, Легасов;
– группа обеспечения приборами, оборудованием и материалами – ответственные Главэнергокомплект, Главснаб.

Приземлились на аэродромчике между Припятью и Чернобылем. Там уже ждали машины. Встречали генерал Бердов, секретарь горкома партии Гаманюк, председатель горисполкома Волошко и другие. Подъехал и Кизима на „газике“. Мы с Марьиным сели в „газик“ (Кизима был за рулем) и попросили его проскочить к аварийному блоку. Майорец тоже порывался туда, но его отговорили, и он с командой поехал в горком КПСС. Миновали кордон оцепления и свернули на промплощадку…»

Ненадолго прерву свидетельство Г. А. Шашарина, чтобы охарактеризовать заведующего сектором ЦК КПСС В. В. Марьина.
Марьин Владимир Васильевич – по образованию и опыту работы инженер-строитель электростанций.
Долгое время он работал главным инженером строительно-монтажного треста в Воронеже, участвовал в сооружении Нововоронежской АЭС. В 1969 году был приглашен на работу в ЦК КПСС в качестве инструктора ЦК по атомной энергетике в отдел машиностроения.
Я довольно часто видел его на коллегиях Минэнерго СССР, партийных собраниях, на критических разборах работы атомных энергетиков в объединениях и главных управлениях. Марьин принимал деятельное участие в работе пусковых штабов атомных строек, лично знал начальников управлений строительства всех АЭС и напрямую, минуя Министерство энергетики, эффективно помогал стройкам в решении вопросов обеспечения оборудованием, материально-техническими и трудовыми ресурсами.
Лично мне этот человек был симпатичен своей прямотой и ясностью мышления. Трудолюбивый, динамичный, работоспособный, постоянно повышающий свою квалификацию инженер. Внешне – крупный, рыжеволосый, с громовым басом, сильно близорукий, сверкающий толстыми стеклами роговых очков. Марьин при всем при том был прежде всего строителем и в вопросах эксплуатации АЭС не разбирался.
В конце семидесятых годов, работая начальником отдела в ВПО Союзатомэнерго, я часто бывал у него в ЦК, где он, в ту пору единственный в аппарате Центрального Комитета КПСС, занимался вопросами атомной энергетики.
Обсудив дела, он обычно позволял себе лирические отступления, жаловался на перегруженность.
– У тебя вот десять человек в отделе, а на мне одном висит вся атомная энергетика страны… – и просил: – Оперативней помогайте мне, вооружайте материалами, информацией…
Частыми у него в ту пору были спазмы сосудов мозга с потерей сознания и неотложкой…
В начале восьмидесятых годов в ЦК был организован сектор атомной энергетики. Марьин возглавил его, и тогда, наконец, появились помощники. Одним из них стал Г. А. Шашарин, опытный атомщик, многие годы проработавший на эксплуатации АЭС, будущий заместитель министра энергетики по эксплуатации атомных станций.
С ним-то теперь и ехал Марьин в «газике» Кизимы к разрушенному блоку. Пока они ехали по шоссе Чернобыль – Припять, навстречу им еще попадались автобусы и частные машины. Началась уже самоэвакуация. Некоторые люди с семьями и радиоактивным барахлом покидали Припять навсегда еще 26 апреля днем, не дождавшись распоряжений местных властей…

Свидетельствует Г. А. Шашарин:
«Кизима подвез нас к торцу четвертого блока. Мы вышли из машины рядом с завалом. Без респираторов и защитной одежды. Никто из вновь прибывших не представлял себе масштабов катастрофы, а Брюханову и Фомину было не до нас. Затруднялось дыхание, жгло глаза, душил кашель, появилась какая-то внутренняя суетливость, неотчетливое желание драпануть куда-нибудь. И еще одно – стыдно было смотреть на все. Думалось невольно: неужели это мы привели к „этому“? Еще по дороге сюда, когда в поле зрения появился разрушенный блок, Марьин стал кричать. Мол, вот до чего дожили. Это, стало быть, и наша работа, говорит, в этом ужасе, в одной куче с работой Брюханова и Фомина…
Кизима уже побывал здесь с утра. Никаких дозиметров у нас, конечно, не было. Кругом валялись графит, обломки топлива. Видны были поблескивающие на солнце, сдвинутые со своих опор барабаны-сепараторы. Над полом центрального зала, похоже, около реактора, виднелся огненный ореол, словно солнечная корона. От этой короны поднимался легкий черный дымок. Мы подумали тогда, что это горит что-нибудь на полу. В голову не шло, что это реактор. Марьин был вне себя от злости, матерился, в сердцах пнул графитовый блок. Мы тогда еще не знали, что от графита „светит“ две тысячи рентген в час, а от топлива – все двадцать тысяч… Был хорошо виден полусмятый аварийный бак СУЗ, так что мне стало ясно, что взорвался не он. Бесстрашный Кизима ходил и как хозяин сокрушался, что вот-де, мол, строишь, а теперь вот ходи по разрушенным плодам труда своего. Несколько раз уже, говорит, был здесь с утра, чтобы проверить – не мираж ли все это? Оказывается, не мираж. Даже ущипнул себя пару раз. Говорит, что от размазни Брюханова ничего другого и не ждал. Это, по мнению Кизимы, должно было случиться рано или поздно.
Мы объехали вокруг станции и спустились в бункер. Там были Прушинский, Рязанцев и Фомин с Брюхано-вым. Брюханов был заторможен, смотрел куда-то вдаль перед собой, апатия. Но команды исполнял довольно оперативно и четко. Фомин – наоборот: перевозбужден, глаза воспаленные, блестели безумием, на пределе срыва, но делал все быстро. Потом произошел срыв, тяжелая депрессия. Еще из Киева я спросил у Брюханова и Фомина, целы ли трубопроводы подачи воды в реактор, а также опускные трубопроводы от барабанов-сепараторов до коллекторов. Они уверяли меня, что трубопроводы целы. Тогда у меня возникла мысль: в реактор надо подавать раствор борной кислоты. Я дал команду Брюханову любым путем подать питание на аварийный энергоблок и врубить питательный насос на подачу воды в реактор. Я предполагал, что хотя бы часть воды попадет в реактор. Спросил, есть ли у них на станции борная кислота. Сказали – есть, но мало. Связался со снабженцами в Киеве. Нашли несколько тонн борной кислоты и обещали доставить в Припять к вечеру. Однако к вечеру стало ясно, что все трубопроводы от реактора оторваны и кислота не нужна. Но это поняли только к вечеру 26 апреля. А сейчас… Уверенные, что реактор цел и что на охлаждение активной зоны подается вода, мы с Марьиным и Кизимой поехали в горком партии Припяти на заседание Правительственной комиссии».

Свидетельствует Владимир Николаевич Шишкин – заместитель начальника Союзэлектромонтажа Минэнерго СССР, участник совещания в Припятском горкоме КПСС 26 апреля 1986 года:
«Все собрались в кабинете первого секретаря горкома А. С. Гаманюка. Первым докладывал Г. А. Шашарин. Он сказал, что положение тяжелое, но контролируемое. В реактор подается охлаждающая вода. Ведется поиск борной кислоты, и в ближайшее время в реактор польется раствор борной кислоты, который вмиг прекратит горение. Есть, правда, предположение, что не вся вода попадает в реактор. Затоплены кабельные полуэтажи и распредустройства. Видимо, порвана часть трубопроводов. Возможно, реактор частично поврежден. Для уточнения ситуации Фомин, Прушинский и специалисты-физики из Института атомной энергии пошли еще раз посмотреть, что с реактором. Ждем их возвращения и доклада с минуты на минуту…
Видно, Шашарин догадывался уже, что реактор разрушен, он видел графит на земле, куски топлива, но сознаться в этом не хватало сил. Во всяком случае, вот так сразу. Душа, сознание требовали как бы плавного внутреннего перехода к постижению этой страшной, поистине катастрофической реальности.
– Туда же направлен представитель Генпроектанта, – продолжал Шашарин. – Пусть они тоже посмотрят. Здесь нужна коллективная оценка. Четвертый блок обесточен. Трансформаторы отключились по защите от коротких замыканий. Залиты водой кабельные полуэтажи на всем протяжении от четвертого до первого энергоблока. В связи с затоплением распредустройств на минусовых отметках дал команду электромонтажникам отыскать семьсот метров силового кабеля и держать наготове. Дана также команда Фомину и Брюханову разделить неаварийные и аварийный блоки по электроснабжению, воде и другим коммуникациям. От электриков выполняет заместитель начальника электроцеха Лелеченко…
– Что это за проект?! – возмутился Майорец. – Почему не предусмотрено проектное рассечение коммуникаций?
– Анатолий Иванович, я говорю о факте… Почему? Это уже второй вопрос… Во всяком случае, кабель изыскивается, вода в реактор подается, коммуникации рассекаются… Похоже, везде вокруг четвертого блока высокая радиоактивность…
– Анатолий Иванович! – громовым басом перебил Шашарина Марьин. – Мы только что были с Геннадием Александровичем возле четвертого блока. Страшная картина. Дико подумать, до чего дожили. Пахнет гарью, и кругом валяется графит. Я даже пнул ногой графитовый блок, чтобы удостовериться, что он всамделишный. Откуда графит? Столько графита?..
– Я тоже думаю об этом, – сказал Шашарин. – Может быть, частично выбросило из реактора… Частично…
– Брюханов?! – обратился министр к директору АЭС. – Вы докладывали весь день, что радиационная обстановка нормальная. Что это за графит?
Брюханов, пудрено-бледный, с красными распухшими веками, вяло встал, как обычно, долго молчал. Он всегда долго молчал, перед тем как сказать что либо. Теперь-то явно было о чем подумать. Сказал глухим голосом:
– Трудно даже представить… Графит, который мы получили для строящегося пятого энергоблока, цел, весь на месте. Я подумал вначале, что это тот графит, но он на месте… Не исключен в таком случае выброс из реактора… Частичный… Но тогда…
– Похоже, вокруг блока везде высокая радиоактивность, – снова подчеркнул Шашарин. – Замерить точно не удается. Нет радиометров с нужным диапазоном шкал. У имеющихся шкала на тысячу микрорентген в секунду, то есть на 3,6 рентгена в час. На этом диапазоне зашкал повсеместно. Предполагаем, что фон очень высокий. Был, правда, один радиометр, но его похоронило в завале…
– Безобразие! – буркнул Майорец. – Почему же на станции нет нужных приборов?
– Произошла непроектная авария. Случилось немыслимое… Мы запросили помощь гражданской обороны и химвойск страны. Скоро должны прибыть…
– Что же произошло? – спросил Майорец. – В чем причина?
– Пока еще неясно, – стал объяснять Шашарин. – Произошло это в 1 час 26 минут ночи во время проведения эксперимента по выбегу ротора генератора…
– Надо срочно остановить реактор! – сказал Майорец. – Почему он у вас работает?
– Реактор заглушен, Анатолий Иванович, – сказал Шашарин.
Похоже было, что всем ответственным за катастрофу хотелось как можно дальше отдовинуть нелегкий момент полного признания, расстановки всех точек над „i“. Хотелось, как это привыкли делать до Чернобыля, чтобы злая весть сама собою произнеслась, чтобы ответственность и вина незаметно как-то разложилась на всех и потихонечку. Именно поэтому, главным образом, шла тянучка, когда каждая минута была дорога, когда промедление приводило к преступному облучению ни в чем не повинного населения города. Когда у всех на уме было уже, истерично билось в черепные коробки слово „эвакуация“, но…
– Более того, Анатолий Иванович, – ответил Шашарин, – реактор находится сейчас в „йодной яме“, то есть глубоко отравлен…»

Продолжение следует...



Источник: topwar.ru.

Рейтинг публикации:

Нравится4




Комментарии (0) | Распечатать

Добавить новость в:

 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

 


Загрузка...







» Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
 


Новости по дням
«    Сентябрь 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30 

Погода
Яндекс.Погода


Реклама


Загрузка...

Опрос
Как по вашему мнению Украина изменится при президенте Зеленском?




Реклама
Загрузка...

Облако тегов
Аварии и ЧП на АЭС, Акция: Пропаганда России, Америка настоящая, Арктика и Антарктика, Блокчейн и криптовалюты, Воспитание, Высшие ценности страны, Геополитика, Готовим дома, Единая Россия, Импортозамещение, ИнфоФронт, Кипр и кризис Европы, Кризис Белоруссии, Кризис Британии Brexit, Кризис Европы, Кризис США, Кризис Турции, Кризис Украины, Кризис в России, Лекарственные растения, Любимая Россия, Навальный, Наука России, Неизвестный Путин, Новости Украины, Оружие России, Остров Крым, Правильные ленты, Россия, Сделано в России, Ситуация в Сирии, Ситуация вокруг Ирана, Скажем НЕТ Ура-пЭтриотам, Скажем НЕТ хомячей рЭволюции, Служение России, Солнце, Трагедия Фукусимы Япония, сша, украина

Показать все теги
Реклама


Популярные
статьи



Реклама одной строкой

    Главная страница  |  Регистрация  |  Сотрудничество  |  Статистика  |  Обратная связь  |  Реклама  |  Помощь порталу
    ©2003-2019 ОКО ПЛАНЕТЫ

    Материалы предназначены только для ознакомления и обсуждения. Все права на публикации принадлежат их авторам и первоисточникам.
    Администрация сайта может не разделять мнения авторов и не несет ответственность за авторские материалы и перепечатку с других сайтов. Ресурс может содержать материалы 16+


    Map