Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  |  RSS 2.0  |  Информация авторамВерсия для смартфонов
           Telegram канал ОКО ПЛАНЕТЫ                Регистрация  |  Технические вопросы  |  Помощь  |  Статистика  |  Обратная связь
ОКО ПЛАНЕТЫ
Поиск по сайту:
Авиабилеты и отели
Регистрация на сайте
Авторизация

 
 
 
 
  Напомнить пароль?



Телеграм канал Z-Операция Клеточные концентраты растений от производителя по лучшей цене


Навигация

Реклама

Важные темы


Анализ системной информации

» » » ДМТ - Молекула Духа. Революционное медицинское исследование биологии околосмертельного и мистического опыта

ДМТ - Молекула Духа. Революционное медицинское исследование биологии околосмертельного и мистического опыта


12-08-2010, 08:40 | Файловый архив / Книги | разместил: VP | комментариев: (1) | просмотров: (8 975)

Часть V. Глава 19 Прекращение.

 

 

 

В рамках проведения проекта по изучению психоделических веществ мы столкнулись с множеством разнообразных проблем. Их кумулятивное воздействие привело к тому, что я прекратил исследование и уехал из Нью-Мехико. В этой главе я начну разговор об этих событиях.

 

Некоторые трудности были заложены в самом проекте с самого первого момента его разработки, и столкновение с вызванными ими проблемами было лишь вопросом времени. Наиболее очевидной из этих трудностей была биомедицинская модель исследования.

 

Другие проблемы возникли благодаря череде неприятных событий. К этим проблемам относится запрет университетского Комитета по этике проведения исследований с участием людей на проведение проекта с псилоцибином не в больнице, а в более приятной обстановке.

 

Я предвидел многие камни преткновения, но решил рассматривать их угрозу как минимальную, надеясь, что все "разрешится само собой". Я не должен был удивляться тому, что большинство моих коллег из Университета Нью-Мехико не оказали мне обещанной поддержки в проведении исследования. Хотя я подозревал, что отдельные сессии с максимальной дозой ДМТ не окажут значительного долгосрочного позитивного воздействия на большинство наших добровольцев, мне нужно убедиться в этом самому. Я оставил в исследовательской команде особенно беспокойного аспиранта, причинившего нам массу неудобств. Я не обратил внимания на рассказы о контактах с сущностями под воздействием ДМТ, и не был готов к тому, насколько часто мы будем сталкиваться с ними в нашей работе. Я должен был догадаться, как отреагирует моя буддийская община на тот факт, что я открыто говорю о связи психоделиков с буддийскими практиками.

 

Определенные события могут казаться действительно неожиданными, но, оглядываясь назад, я могу связать их с напряжением, вызванным проведением исследования, и его влиянием на меня и тех, кто меня окружал. В эту категорию попадает то, что моя бывшая жена неожиданно заболела раком.

 

Последствия работы с молекулой духа являются настолько сложными, широкими и далеко идущими, что те, кто не участвовал в нем с самого начала, не могут на самом деле понять, каким было наше исследование. Целью этой книги является рассказать всю историю целиком. Частью этой истории является ее завершение. Для меня важно передать эти подробности тем, кто сейчас работает, или планирует работать с психоделическими веществами, в духе "согласия на основе полученной информации". Надо знать, во что ввязываешься.

 

Проект пронизывало несколько основных линий, и в начале исследования они не противоречили друг другу. Я хотел вводить ДМТ, изучать воздействие разных доз, и снова вводить ДМТ. Я отнесся к первым двум проектам, изучению кривой дозы-эффекта и толерантности, как к закуске и главному блюду. Одиночные большие дозы молекулы духа были невероятно психоделическими, а повторный прием позволил ассимилировать опыт и более эффективно поработать с глубоко измененным состоянием сознания, доступ к которому предоставляло это вещество. Но модель исследования также заставила меня приступить к последующим проектам по исследованию ДМТ, которые должны были соответствовать определенным ограничениям негативного характера.

 

Основная задача биомедицинской модели заключается в препарировании, внимательном рассмотрении и объяснении исследуемого биологического явления путем описания. Так как эта модель имеет власть над психиатрическими исследованиями, я тщательно ее изучил и организовал исследование ДМТ в соответствии с ее правилами.

 

Во время проведения исследований кривой доза-эффект и толерантности, биологические показатели были менее убедительны, чем психологическое воздействие ДМТ. Мы брали кровь на анализ, и измеряли основные показатели состояния организма и температуру. При помощи этих данных мы могли математически доказать, что нечто на самом деле происходит. Данные оценочных шкал также успешно вписывались в клиническую и объективную реальность. То есть, вопросник предоставлял объективное подтверждение субъективного воздействия. Тем не менее, наиболее интересные и полезные данные были получены путем выслушивания и наблюдения за нашими добровольцами в палате 531.

 

Но как только мы приступили к необходимому исследованию механизма действия, биомедицинская модель начала накладывать большие ограничения на то, какие виды исследования мы могли проводить. В главе 8, "Получение ДМТ", я описал последующие исследования ДМТ, в которых изучалось воздействие пиндолола, ципрогептадина и налтрексона. Мы вводили эти блокирующие рецепторы вещества в комбинации с ДМТ, и сравнивали реакцию с реакцией на чистый ДМТ. Таким образом, мы стремились сделать предположение о роли соответствующих рецепторов как промежуточного звена определенного воздействия молекулы духа.

 

В рамках исследований этого вида субъективное воздействие ДМТ больше не занимало переднего плана нашего проекта. Механизм действия был более важен, чем сам опыт. Открытый сеттинг поменялся колоссальным образом. Протоколы этих исследований рассматривали добровольцев не как индивидуумов, получающих психоделический опыт, а как биологические системы, при помощи которых мы можем более точно определить механизм действия вещества.

 

Было труднее испытывать энтузиазм по поводу этих исследований, чем по поводу предыдущих. На самом деле, добровольцы приложили столько же усилий к тому, чтобы я их провел, как и я к тому, чтобы добиться их участия. Мой дискомфорт был также вызван осознанием того, что я узнал нечто важное и основное по поводу работы молекулы духа. Я описывал этот вывод в последней главе - а именно, то, что во время сессий с максимальной дозой ДМТ в нашем сеттинге было трудно получить ощутимую или долгосрочную пользу. Я увидел, что в сочетании с растущим процентом негативного воздействия, соотношение риска и пользы начинает выглядеть менее благоприятно. Мне нужно было сменить модель проведения исследования на ту, в рамках которой люди будут извлекать пользу из участия в проекте.

 

Две модели, в рамках которых люди могут "исцеляться", это психотерапевтическая и духовная модель. Вероятность проведения проекта, основанного на духовных постулатах в клинической исследовательской обстановке была невысока. Поэтому я начал разработку психотерапевтического проекта, психотерапевтического проекта с неизлечимо больными людьми с применением псилоцибина.

 

Именно в этот момент я остро ощутил отсутствие более крупного психоделического исследовательского сообщества в моем университете. Хотя Исследовательский Центр и факультет психиатрии постоянно поддерживали мою работу, рядом с нами не было коллег-психиатров, знакомых с исследованиями психоделических веществ.

 

Причина того, что я начал работу по биомедицинской модели, в большой степени связана с тем, что другие ученые, исследовавшие психоделики, особенно психотерапевты, пообещали присоединиться ко мне, как только я начну исследование в Нью-Мехико. Я был готов пойти на риск, связанный с сетом и сеттингом, изначально заложенный в биомедицинской модели, в надежде на то, что коллеги позже помогут мне перейти к более терапевтической деятельности.

 

В Соединенных Штатах существует обширная сеть ученых и клинических врачей, интересующихся психоделическими веществами. Многие из них находятся в тесном контакте с академическим и частным сектором. До начала исследования ДМТ я встречался почти с каждым из них на разнообразных научных встречах. Сообщество исследователей психоделиков казалось более альтруистичным и склонным к сотрудничеству, чем более крупное биомедицинское исследовательское сообщество. Возможно, ученые, верящие в силу психоделиков, должны объединить свои силы, а не конкурировать друг с другом.

 

На этих встречах была озвучена общая жалоба на то, что "правительство не разрешает нам изучать эти вещества". Если бы только кто-нибудь, где-нибудь мог начать, это место стало бы центром возрождения психоделического исследования. Когда стало ясно, что я получу разрешение и финансирование на изучение ДМТ, мне казалось, что именно Университет Нью-Мехико станет таким центром.

 

Я был готов принять очевидные недостатки модели, основанной на животной биологии, в качестве цены начала исследования. Но я надеялся, что установив безопасный способ приема психоделиков под медицинским надзором, я смогу начать терапевтические исследования с участием моих коллег. Это стало бы плавным переходом от изучения кривой доза-эффект и толерантности к проектам по психоделической терапии.

 

Венцом этой амбициозной клинической работы стала бы разработка новых психоделических веществ с уникальными свойствами. При наличии полноценного набора клинической аппаратуры, было бы легко оценить воздействие новых препаратов на нормальных добровольцев и на пациентов.

 

Это звучало очень правдоподобно. Университет Нью-Мехико является основным университетом штата, у него несколько факультетов и программ по подготовке аспирантов, профессиональные школы и медицинский колледж, имеющий очень высокий рейтинг. Я считал, что как только в Альбукерке начнется исследование, около полудюжины выдающихся коллег со всей страны присоединятся ко мне. Они мне это пообещали.

 

После того, как Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов утвердило проект ДМТ, и когда мы начали работу над ним в конце 1990 года, я пригласил своих коллег участвовать в проекте. Наконец-то мы получили возможность, которую так долго ждали.

 

Вот что мне ответили коллеги:

 

"Моя жена считает, что Альбукерк слишком маленький город. Там недостаточно торговых центров. Моя дочь не хочет уезжать от друзей".

 

"Нам надо подождать семь лет, пока наш сын не закончит школу".

 

"Университет Нью-Мехико - второсортный. Я никогда не буду заниматься там исследованиями".

 

"Мы уже достаточно часто переезжали. Я не хочу решаться еще на один переезд, если только не буду твердо уверен в том, что он станет последним".

 

"Я должен подождать, пока не получу докторскую степень. Я не знаю, когда это произойдет".

 

"Мне не хочется столько работать. Мне нравится моя работа на неполный день в психиатрической клинике. Я могу часто брать отпуск и подолгу заниматься медитацией".

 

Должен сказать, что я пал жертвой того, что принял желаемое за действительное. Легче говорить о трансформирующей ценности психоделического опыта, чем реализовывать его. Возможно, у моих коллег был вдохновляющий опыт, но они не были достаточно преданны целям, требующим работы и самопожертвования.

 

Конечно, существовали и другие, менее явные причины того, что все вдруг передумали по поводу объединения сил с целью создания критической массы психоделических исследований. Одной из этих причин было беспокойство по поводу проведения подобной работы. Это совершенно нормальная и здравая причина, хотя ее и трудно принять. Каждый, кто хоть немного знает о прописывании психоделиков, испытывает беспокойство лишь при мысли об этом.

 

Другая причина касалась политических мотивов. А именно, кто собирался прокладывать путь в исследовании психоделиков? Вместо того, чтобы объединить наши усилия, некоторые из моих коллег сочли прорыв в Альбукерке возможностью основать и возглавить собственные исследовательские организации.

 

Хотя отсутствие поддержки со стороны коллег по психоделии было серьезной эмоциональной потерей, я мог с этим справиться. Сложнее было остаться одному. Я должен был придерживаться плана исследования, от которого я надеялся отойти как можно скорее при помощи своих сотрудников.

 

Когда изучение кривой доза-эффект подходило к концу, мне нужно было решить, каким образом составлять последующие заявки на финансирование и планы исследования. Предлагать полноценные психотерапевтические протоколы казалось слишком рискованным. У меня не было опыта в этой области исследований, и я знал, что подобные предложения не привлекут финансирования. Мы могли бы по инерции продолжать биомедицинские исследования. У нас были необходимые данные и поддержка Исследовательского Центра, и это была моя область знаний. Последующие проекты по изучению механизма действия не были бы слишком противоречивыми, и я смог бы найти для них финансирование.

 

Я мог бы отложить этот процесс, проводя исследование кривой доза-эффект и, возможно, исследование толерантности с другими веществами, такими, как псилоцибин и ЛСД. Но предпочтение должно было быть отдано проектам, изучающим деятельность мозга. Любые психотерапевтические проекты были бы незначительными, неформальными и далекими от основного направления моей работы. Я разработал несколько экспериментов, выясняющих механизм действия, утвердил их и получил щедрое финансирование на их проведение. В то же самое время, я также получил утверждение и финансирование проекта изучения кривой доза-эффект с псилоцибином.

 

Псилоцибин, активный ингредиент волшебных грибов, по своему химическому составу очень близок к ДМТ. Он является перорально активным веществом, и действует гораздо дольше. Он также значительно популярней ДМТ, поэтому изучение его воздействия гораздо важнее для общественного здравоохранения.

 

Воздействие псилоцибина, длящееся от шести до восьми часов, во многом подходило моим целям. Мы могли бы изучать его воздействие более неторопливо, чем в случае с ДМТ. Добровольцы могли бы участвовать в экспериментах, находясь под воздействием псилоцибина так, как они не могли бы, будучи ослаблены кратким пиковым воздействием ДМТ.

 

Но сеттинг Исследовательского Центра был препятствием в разработке псилоцибиновых протоколов. Многие из наших добровольцев, участвовавших в проекте ДМТ, ухватились бы за возможность участия в псилоцибиновом проекте, если бы они не должны были провести весь день в измененном состоянии сознания в больнице.

 

Краткость воздействия ДМТ позволяла нам выкроить спокойную минутку в Исследовательском Центре. Даже при этом бывали дни, когда звук реактивных самолетов, смех и споры медицинского персонала, грохот колес тележек, стоны и крики пациентов, вентиляционный канал над головой и рев компакторов оказывали значительный негативный эффект на сессии с ДМТ. Запахи горелой еды, лекарств и мощных дезинфицирующих средств были особенно неприятны А редкие, но регулярные случаи, когда в палату 531 входил кто-нибудь из обслуживающего персонала больницы, служили постоянным источником беспокойства. Все эти факторы превратили бы сессию с псилоцибином, длящуюся весь день, в упражнение по терпению.

 

Университету принадлежало несколько небольших домов в городе, расположенных в квартале от больницы. Там проживали регулярно меняющиеся клинические, административные и академические сотрудники. У некоторых домов были маленькие дворики и сады, и они казались идеальным местом для того, чтобы проводить исследование по псилоцибину. Я разговаривал с представителями администрации Исследовательского Центра, юрисконсультом университетской больницы, представителями отделения по управлению рисками и факультетом психиатрии о том, чтобы перевести проект по псилоцибину из больницы. Все они нашли мою просьбу резонной, осторожной и выполнимой.

 

Но Комитет по этике проведения исследований с участием людей, многие из членов которого в тот момент не были знакомы с нашим исследованием, беспокоился по поводу вопросов безопасности, которые могли возникнуть в случае проведения исследования вне клиники. Они хотели быть уверены в том, что в том случае, если некоторые из добровольцев станут вести себя агрессивно, неподалеку окажутся охранники, и они хотели, чтобы мы проводили исследование в более закрытом больничном сеттинге. Как часто бывает, их страхи привели именно к тому результату, которого они хотели избежать.

 

Некоторые из самых храбрых добровольцев, участвовавших в проекте по ДМТ, вызвались участвовать в пилотной работе по проекту с псилоцибином, в рамках которой мы должны были установить "маленькие", "средние" и "большие" дозы вещества. Несколько человек отказалось от участия после приема маленькой дозы, потому что они нашли больничную палату и сеттинг в целом слишком ограничивающими. У этих объектов исследования не возникло никаких проблем, помимо того, что они чувствовали скуку и отсутствие пространства. Потом у нас произошел серьезный инцидент.

 

Одним из этих добровольцев была Франсин, физиотерапевт, с которым я познакомился когда работал консультирующим психиатром больницы. Когда она вызвалась участвовать в исследовании ДМТ с пиндололом, ей было тридцать пять лет. Во время учебы в колледже она часто принимала психоделики, но отказалась от них, когда училась в аспирантуре. Потом она вышла замуж, и у нее была большая счастливая семья.

 

Меня обеспокоили ее рассказы о том, как она долго ехала за рулем, плавала в озере и занималась другими делами, требующими концентрации внимания, находясь под воздействием психоделиков. Возможно, таким образом она пыталась парировать воздействие веществ. Она была достаточно крепкой физически, но мне казалось, что ее физические данные не были единственной причиной того, что она производила впечатление зажатого человека. Тем не менее, мои тщательные расспросы не выявили ни единого признака того, что она не справится с ситуациями, которые могут возникнуть когда она будет находиться под воздействием вещества.

 

Франсин без труда выдержала прием пробной минимальной дозы ДМТ, но она максимально подняла изголовье кровати, почти под углом в девяносто градусов. Казалось, что ей ужасно неудобно, но она это отрицала. Она говорила во время всей сессии, с того момента, как я начал вводить вещество, до того, как его воздействие завершилось. Я честно предупредил ее насчет максимальной дозы ДМТ.

 

Не думаю, что это будет так серьезно. В конце концов, я в прошлом очень часто принимала ЛСД, и он не оказывал на меня сильного воздействия.

 

На следующее утро, до того, как начать вводить вещество, мы попросили ее надеть повязку на глаза и лечь. Если она будет меньше отвлекаться на то, чтобы прокомментировать нам свой опыт, она сможет лучше прочувствовать воздействие. Она неохотно согласилась надеть повязку на лоб, чтобы иметь возможность натянуть ее на глаза чуть позже, "если я увижу необходимость в этом". Она опять подняла изголовье кровати.

 

Прием максимальной дозы прошел у Франсин с неприятностями, что напомнило ей о том, сколько времени прошло с учебы в колледже, когда она ходила в трипы. Она жила полной и занятой жизнью, у нее было много обязанностей, и она не была уверена в том, что ей стоит идти на высокий психологический риск, связанный с приемом больших доз веществ. Как и после приема минимальной дозы, она держала глаза открытыми и разговаривала во время всей сессии. Один из ее комментариев очень четко выразил отношение Франсин к молекуле духа:

 

ДМТ сказал: "пойдем со мной, пойдем со мной", а я не была уверена в том, что могу последовать за ним.

 

Несмотря на свои сомнения, Франсин легко справилась с исследованием пиндолола, и охотно вызвалась участвовать в пилотной работе с псилоцибином. Она считала, что более медленное воздействие псилоцибина понравится ей больше, чем "ядерная пушка" ДМТ.

 

После приема первой дозы псилоцибина Франсин получила очень приятный опыт. В тот день она с большей готовностью приняла наш сеттинг, и в течение большей части сессии она смеялась, хихикала и радостно восклицала. Когда день подошел к концу, она подвела его итог:

 

Это было совершенно невероятно. Я никогда в жизни не была настолько под кайфом. По сравнению с этим 0,4 ДМТ - ничто. Это был самый замечательный трип. Возможно, я больше никогда не захочу триповать. Зачем? В чем будет смысл этого? Определенно нет необходимости в более высокой дозе псилоцибина.

 

Мне пришлось отвезти ее домой, потому что ее муж не мог уйти с работы, чтобы заехать за ней. Именно тогда я узнал, как сильно муж Франсин беспокоится по поводу ее участия в нашем исследовании. Мы немного поболтали втроем у них дома, и я уехал, не зная, что думать по поводу страхов ее мужа. Когда я уезжал Франсин выглядела бледной и потрясенной, но счастливой.

 

Впоследствии выяснилось, что доза, которую она приняла, не была психоделической дозой для других добровольцев, и перед следующим раундом тестов я увеличил ее на 50 процентов. Франсин позвонила Лоре. Она считала, что ей надо "идти вровень" с остальными добровольцами, и ей не хотелось, чтобы ее считали "трипующей в легком весе". Я разрешил ей вернуться, хотя испытывал определенные сомнения.

 

День начался сложно, потому что она передвинула кровать в дальний угол палаты до того, как пришли мы с Лорой. Она не хотела передвигать ее обратно, в середину палаты, где она обычно стояла. К тому же, один из студентов-медиков зашел в палату поговорить с ней до того, как я их познакомил, что шло вразрез с моими желаниями. Франсин придавала большое значение вопросу анонимности, так как была сотрудницей больницы. Я бы сначала обсудил с ней визит этого студента.

 

Эти два нарушения правил - студент и место расположения кровати - вызвали во мне высокую степень беспокойства до начала сессии. Я был почти готов отменить сессию в тот день, но все остальные были готовы продолжать.

 

Через 15 минут после того, как она приняла капсулу с псилоцибином, Франсин стала беспокойной, напуганной и взволнованной. Она обвинила меня в том, что я "копаюсь" в ее мозге. Когда она в панике позвонила мужу на сотовый, и их разговор прервался на полуслове, она обвинила мои "мозговые волны" в том, что они вызвали технические неполадки. Франсин могла терпеть в палате только Лору, и попросила нас со студентом выйти на минутку. Когда мы были на посту медсестер, решая, что делать дальше, муж Франсин промчался по коридору, вошел в палату 531 и забрал ее. Они оттолкнули Лору и выбежали из Исследовательского Центра прежде, чем я понял, что происходит. Когда ее муж пробегал мимо меня, он сказал: "с ней и раньше такое было".

 

Я подумал: "как вовремя сказал".

 

Охранники пришли слишком поздно. Во время пика под псилоцибином Франсин свободно разгуливала по Альбукерку.

 

К счастью, в тот день Франсин оставалась под бдительным надзором ее мужа и с ней ничего не произошло. Тем не менее, мне нужно было написать отчет и отправить его во все университетские комитеты, курировавшие наше исследование. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов и НИДА также получили копию отчета об этом инциденте. Я назвал сессию Франсин "неудачной, но не неожиданной негативной реакцией. Под воздействием этих веществ порой происходят психотические срывы, но они почти всегда длятся недолго. Доброволец быстро пришел в себя, и у этой сессии не было негативных последствий".

 

Собственно говоря, это было правдой. На следующее утро Франсин чувствовала себя прекрасно, и вернулась на работу так, будто бы ничего не произошло. Но она по-прежнему была убеждена в том, что уход из Исследовательского Центра наперекор нашим советом, находясь под воздействием псилоцибина было единственным, что она могла сделать. Более того, она считала это храбрым и благородным поступком. Мое "негативное влияние" не оставило ей выбора. По прошествии многих месяцев ни Лора, ни я не смогли хоть немного продвинуться в понимании страха и беспокойства, которые она начала испытывать в то утро.

 

Мы немного изменили наш протокол, установив требование о том, чтобы более тщательно проводить беседу с супругами добровольцев для того, чтобы узнать природу и основание их беспокойства. Мы более ясно сформулировали требование о том, что перед уходом из больницы надо получить разрешение исследовательской команды. Мы также решили вводить максимальную дозу ДМТ всем, кто испытывал интерес к проекту по псилоцибину. Таким образом мы могли более точно оценить их способность справиться с воздействием психоделиков.

 

Сессия Франсин также окончательно разбила мои надежды на то, что мне разрешат проводить исследования вне больницы.

 

Я был глубоко потрясен. Франсин была умным и опытным человеком, и она прошла наш проект с ДМТ. С другой стороны, она предупредила нас о том, что, возможно, после своего первого опыта она не захочет больше принимать псилоцибин. Но я не хотел разочаровывать ее, запретив ей участвовать в проекте. Ее неприятный опыт с ДМТ мог бы предупредить нас о ее неспособности расслабиться под воздействием психоделиков, но в тот момент это было трудно определить. К тому же, я проигнорировал тревожные знаки в то утро: передвинутую кровать и навязчивость студента-медика.

 

Я начал сомневаться в своих собственных суждениях.

 

Я очень беспокоился по поводу приема полноценно психоделических доз псилоцибина в больнице. Но если мы не будем давать полную, активную дозу, в чем будет смысл исследования? Нам нужно было изучить психоделические, а не до-психоделические свойства псилоцибина. Меньшие дозы не подходили, а в этом сеттинге было трудно принимать большие дозы.

 

По мере продвижения проекта среди исследовательской команды начались конфликты. Особенно сложный конфликт касался студента-аспиранта, который присоединился к нам после того, как мы завершили первое изучение кривой доза-эффект.

 

Я передал Бобу большую часть предварительной работы с потенциальными добровольцами по проекту ДМТ. Он перезванивал им, задавал вопросы по поводу их пригодности, и объяснял природу исследования, в котором будет участвовать доброволец. Потом он встречался со мной и с Лорой для того, чтобы обсудить, продолжать ли работу с этим добровольцем. Если у нас появлялись дополнительные вопросы, их задавал Боб. Хотя его роль в исследовании не была критичной, нам понадобилось несколько месяцев, чтобы ввести его в курс дела, и он узнал многих из второй волны добровольцев.

 

Боб относительно поздно познакомился с областью работы с психоделиками, и напоминал ребенка в кондитерском магазине. Он был полон энтузиазма по поводу проекта и очень сильно помогал нам в поиске новых объектов исследования. Он находил добровольцев очень интересными, и хотел проводить с ними время. Он любил посещать встречи и конференции, на которых известные исследователи психоделиков вспоминали "старое доброе время, а представители нового поколения исследователей планировали новые проекты.

 

Но ему было трудно понять, где надо остановиться. Один из наших добровольцев пригласил Боба к себе в гости, чтобы вместе принять вещество, и он не смог отказаться от этой возможности. Когда я заговорил с ним о своем беспокойстве по этому поводу, он принял обиженный вид и ответил: "ты так долго это делал, что мне надо тебя догнать". Я посоветовал ему больше так не поступать, но воздержался от того, чтобы это запретить.

 

Но вскоре еще один инцидент, не связанный с этим вопросом, показал мне, что я не могу позволить себе быть столь беззаботным. Этот взбудораживший всех случай произошел в психиатрической клинике, в которой я принимал пациентов из университета.

 

В течение нескольких лет я выписывал лекарства Лиэнн, умной и привлекательной молодой женщине, страдавшей от маниакально-депрессивного расстройства. Позднее у нас начал работать Том, интерн по социальной работе. Я курировал его работу. Он попросил меня найти ему стабильного и разбирающегося в психологии пациента для проведения психотерапии, и я подумал о Лиэнн. Они начали работать вместе, и судя по отчетам каждого из них, терапия продвигалась удачно. Как оказалось, немного слишком удачно.

 

Спустя несколько месяцев после начала терапии Лиэнн и Том начали заниматься сексом. Ни Лиэнн во время терапевтических бесед со мной, ни Том, во время наших еженедельных бесед, не упомянули об этом. Через несколько месяцев Лиэнн потребовала, чтобы Том бросил свою жену и женился на ней. Том запаниковал и разорвал отношения с ней. Лиэнн подала в суд на Тома, клинику и университет. Том пригрозил мне, что подаст на меня в суд за "халатное руководство", если университет не позволит ему уволиться без серьезных последствий. Университет хотел избежать длительного, дорогостоящего и общедоступного судебного разбирательства, поэтому дело было улажено до того, как попало в суд, и мне не пришлось фигурировать в судебном процессе. На опыте поняв, до какой степени я отвечаю за поведение своих подчиненных, я решил, что пришла пора призвать к порядку Боба, капризного аспиранта.

 

Бобу не понравилось то, что я запретил ему принимать вещества вместе с добровольцами. Он расплакался и обвинил меня в том, что я веду себя нечестно. Декан факультета предложил мне освободить его от участия в проекте. Но наша команда была очень маленькой, и на то, чтобы подготовить ему замену, ушли бы месяцы. Я дал ему еще один шанс и сказал, что он сможет продолжать работать с нами, если пообещает избегать социальных контактов с добровольцами. Юрист университета и декан порекомендовали мне подписать с ним соглашение по этому вопросу. Это помогло бы мне без излишних проблем отстранить его от участия в исследовании, если он снова нарушит правила.

 

Учитывая тот энтузиазм, с которым Боб отнесся к участию в проекте, я был удивлен, когда он сказал, что ему нужно время, чтобы подумать. Через неделю он неохотно согласился подписать контракт, запрещающий ему неподобающую деятельность вне рамок проекта. Но его неумение ограничивать себя и желание принимать вещества вместе с теми, кто участвует в проекте, приняли другую форму: он захотел принимать вещества со мной.

 

Боб решился на часовое путешествие до моего дома в горах за Альбукерком, и как-то в субботу без предупреждения появился у меня на пороге. Он бодро начал: "я был неподалеку, и решил заглянуть". Потом разговор быстро перешел к "возможно, мы могли бы вместе принять псилоцибиновые грибы". Я был удивлен, и спросил его о том, что происходит.

 

"Мне нужно еще столько узнать про психоделики. Сейчас я не могу принимать их с добровольцами. Но ты можешь столь многому научить меня. Я хочу впитать немного этих знаний и опыта. Какой способ позволит мне сделать это лучше, чем сходить с тобой в трип в твоем доме?"

 

Я чувствовал себя так, будто разговариваю с взбудораженным психиатрическим пациентом. Я сконцентрировался на том, чтобы как можно быстрее завершить разговор.

 

"Нет. Этого не будет. Ты, конечно, можешь ходить в трипы с друзьями, но не с добровольцами и не со мной. Тебе лучше всего поговорить об этом с психотерапевтом. Тебе необходимо немного профессионального безразличия, а тебе это трудно".

 

Боб покраснел и снова расплакался.

 

"Я знал, что мне не следовало приезжать! Извини. Я не знаю, что нашло на меня. Наверное, мне одиноко. Я просто хочу приспособиться".

 

"Все в порядке". Я старался оказать ему поддержку. "Давай пообедаем, и ты поедешь в город".

 

Но это еще не закончилось. В течение следующих нескольких месяцев когда мы встречались с Лорой и Бобом для того, чтобы обсудить исследование, Боб плакал, или почти плакал, когда речь заходила о приеме веществ либо с добровольцами, либо со мной. Что было еще хуже, его чувства начали влиять на его общение с потенциальными добровольцами. Люди рассказывали мне о фразах, которые он ронял, обсуждая с ними проект:

 

"Рик очень нервничает из-за исследования, знаете ли".

 

И: "как плохо, что Рик не с кем не делится своими чувствами и мотивацией по поводу этой работы".

 

Он также не передавал добровольцам важные документы на подпись и не знакомил их с нужными статьями.

 

Боба надо было уволить, а угадать его реакцию на это было нелегко. Казалось, что он даже почувствовал облегчение из-за того, что ему больше не нужно было терпеть то, что он считал необоснованно ограничительными условиями найма. К несчастью, теперь он мог общаться и принимать вещества со всеми, с кем хотел. Несмотря на его усилия держать подобные поступки в тайне, мне постоянно рассказывали об этом.

 

В заключение, мне было трудно принять и объяснить себе всю мощь молекулы духа, которую она нам показывала. Во время нашей работы я ожидал психотерапевтических, околосмертельных и мистических сессий. Но отсутствие вызванных ими серьезных перемен заставило меня задуматься об их обоснованности.

 

Я также не был готов к поразительно частым рассказам о контактах с существами. Они бросили вызов моим представлениям о мозге и реальности. Они также исчерпали мою способность оказывать поддержку нашим добровольцам. Отсутствие близких по духу коллег-психиатров усилило мое чувство изоляции и беспокойство по поводу того, как я реагирую на эти сессии.

 

Биомедицинская модель исследования усложняла процесс набора добровольцев, и не позволяла заинтересовать их в происходящем. Долгосрочная польза казалась минимальной, а негативные последствия выделялись и усиливались. Я не мог спокойно воспринять большое количество случаев контактов с существами. Коллеги, на помощь которых я рассчитывал, либо не присоединились ко мне, либо начали соревноваться за драгоценное финансирование и сотрудников. Больничный сеттинг был непрактичным и потенциально опасным для изучения псилоцибина, что внушало мне пессимизм по поводу работы с психоделическими дозами. Конфликты среди команды исследователей угрожали моей хрупкой власти над проектом.

 

Даже Марго, моя массажистка, беспокоилась за меня, хотя мы редко разговаривали о моем исследовании во время наших сеансов. Она обладала очень хорошей интуицией, и я приходил к ней раз или два в месяц в течение нескольких лет. Во время одной сессии она очень сильно разволновалась, глядя на меня, лежащего на столе.

 

Она сказала: "я вижу вокруг тебя злых духов. Они хотят прорваться на наш уровень, используя для этого тебя и вещества. Я беспокоюсь. Это выглядит очень плохо".

 

Марго была немного "Нью Эйдж", даже для Нью-Мехико. Я рассмеялся и ответил: "ладно, Марго, я не открою дверь, если они постучат".

 

Тем не менее, ее предсказание оказалось точным. Была ли она метафорической,, символической или настоящей, но вокруг меня скапливалось большое количество негативной энергии. Что делать? Мне не пришлось долго ждать ответа на этот вопрос, и делать выбор предстояло не мне. Скорее, он пришел ко мне довольно пугающим образом.

 

Моя бывшая жена, Марион, неожиданно заболела раком. К счастью, опухоль была локализована, и хирург был уверен в том, что после оперативно проведенной операции в организме не осталось раковых клеток. Но для того, чтобы "подстраховаться", врач порекомендовал нам более радикальную операцию, от которой Марион отказалась, предпочитая следовать альтернативным методам лечения. В то же самое время мой пасынок, младший сын Марион, впал в депрессию и бросил школу. Он жил со своим отцом в Канаде.

 

Марион попросила меня переехать в Канаду, чтобы она могла быть рядом со своей семьей во время выздоровления, а я смог свободно вздохнуть. Я не был уверен насчет того, насколько часто смогу приезжать в Альбукерк, но согласился на переезд.

 

Раз в два месяца я приезжал в Нью-Мехико на две недели, и старался в этот период провести как можно больше исследований. Я очень уставал, и очень сильно переживал по поводу отношения к исследованию в те моменты, когда меня не было. Никто не был так хорошо, как я, знаком ни с исследованием, ни с добровольцами.

 

У одного из добровольцев в проекте по определению дозировки псилоцибина начались проблемы. Владан, об опыте которого мы читали в главе 12, застрял в состоянии пессимизма, усиливающегося с каждой псилоцибиновой сессией. У него появилось отношение "а в чем смысл?". Он так и не дождался прорыва, которого ожидал от более высоких доз. Вместо этого, он стал более замкнутым и озабоченным. Когда мы сказали ему, что мы хотим, чтобы он сделал перерыв в участии в исследовании, он купил полуавтоматический пистолет, "на случай Армагеддона". Он категорически отрицал то, что собирается использовать его против нас. Я не был слишком уверен в этом, поэтому во время одного из своих приездов в Нью-Мехико пригласил его к себе в кабинет, чтобы оценить степень опасности, которую он представлял. После двухчасовой беседы с ним я немного успокоился, но Владан все таки не отдал пистолет.

 

Я получил разрешение на проведение изучения ЛСД, но решил подождать. Условия работы с ЛСД в Исследовательском Центре не были многообещающими.

 

В конце концов сообщество буддистских монахов, с которыми я поддерживал связь, начало критиковать мое исследование и лишило меня своей личной поддержки. Это были последние события, которые привели к прекращению моего психоделического исследования. Эти события являются темой следующей главы.

 

Часть V. Глава 20 Наступая на пальцы святошам.

 

 

 

Как правило, стремление вместить духовность с ее нематериальными и, следовательно, не поддающимися измерению факторами, в рамки клинического исследования, не встречает большой поддержки. В этой главе мы увидим, что организованная религия, какой бы мистической, объективной и устоявшейся она не была, не склонна рассматривать духовный потенциал клинического исследования психоделиков.

 

В этой книге я несколько раз упоминал о своем интересе к теории и практикам буддизма. Помимо теоретического и практического вклада в исследование, я в течение десятилетий получал большую личную поддержку и руководство от американского дзен-буддистского монастыря. Мое понимание буддизма превалировало практически в каждом аспекте работы с молекулой духа, начиная с первоначального плана проведения психоделического исследования, заканчивая составлением оценочной шкалы и методом наблюдения за сессиями.

 

Я воспитывался в южной Калифорнии 1950-ых и 1960-ых годов, в еврейской семье. Мое религиозное образование сводилось к изучению иврита и еврейских праздников, истории и культуры. Мы также помнили о холокосте и поддерживали недавно сформированное еврейское государство Израиль. Нас почти не учили тому, как напрямую встречаться с Богом. Это было что-то, что могли делать лишь древние патриархи: Авраам, Исаак, Иаков и Моисей.

 

В моем еврейском образовании были моменты радости. Пение еврейских народных песен и молитва большими группами были экстатическими, хотя в то время я не использовал этого слова. То же самое можно сказать о разучиваемых нами сложных израильских народных танцах, включающих кружение и вращение. К тому же, одна из наших учительниц в религиозной школе учила нас медитировать. Мы закрывали глаза тогда же, когда и она, а затем оглядывали комнату из-под век, чтобы увидеть, кто подглядывает. Наша учительница сидела за столом, пальцы ее рук были сплетены и лежали на коленях, а на ее лице было блаженное выражение. Один или два раза во время этой совместной медитации с классом я почувствовал внутри себя что-то хорошее, спокойное и правильное, но я был удивлен и напуган контактом с этим.

 

Позже я выяснил, что восточные религиозные учения и практики предоставляют самые простые методы для того, чтобы удовлетворить стремление к обретению истины, которое возникло у меня во время учебы в колледже. Этим я был похож на многих людей своего поколения. Эти "новые религии" включали дзен и другие формы буддизма, индуизма и суфизма. Значение, которое они придавали мистическому единению с источником всего сущего, глубоко резонировало с потребностью отыскать истину. Личная уверенность приехавших японских, индийских и тибетских учителей, и духовные упражнения, гарантией результативности которых являлись многие поколения практикующих, представляли собой сочетание, перед которым было невозможно устоять.

 

Мое знакомство с тайнами Востока началось с трансцендентальной медитации в начале 1970-ых. Мне нравилась тишина и умиротворенность этой практики, но меня не привлекало ее интеллектуальное обоснование. Вскоре после этого я обнаружил в буддизме как практическое, так и интеллектуальное вдохновение, которое я искал.

 

Буддизм является основанной на медитациях религией, возраст которой насчитывает две с половиной тысячи лет. Эта религия в беспристрастных, психологических и относительно легко понятных терминах описывает и рассматривает все состояния разума, какие только можно себе представить, будь они пугающими, блаженными, нейтральными, полезными или вредными. К тому же, буддизм предлагает практический моральный причинно-следственный код, который позволяет применить откровения, полученные во время медитации, к повседневной жизни.

 

Мне понадобилось несколько попыток, чтобы отыскать подходящее буддистское сообщество. Джим Фейдимен из Стенфордского университета снова направил меня в правильную сторону, на этот раз в сторону американского дзен-буддистского монастыря, расположенного на среднем Западе. Этот монастырь возглавлял немногословный, но удивительно цельный учитель азиатского происхождения. В 1974 году я посетил проведенную там двухнедельную медитацию, и у меня было такое чувство, будто я попал домой. Монахи были безмятежными, но рациональными, и мы получали удовольствие от общения друг с другом. Самым интересным было то, что большинство из них получило первое представление о своем духовном пути под воздействием психоделических веществ.

 

Конечно, они не сами рассказали мне об этом. Но в свободные первые дни существования таких храмов подобный неформальный обмен информацией был общепринятым явлением. Надо было всего лишь спросить: "ты принимал психоделики до того, как стать монахом? Насколько важную роль они сыграли в твоем решении?". Большая часть монахов принимала их, и с их помощью впервые испытала просветленное состояние сознания.

 

Пятинедельное пребывание в буддистском монастыре во время каникул в медицинском колледже помогло мне разработать доступную и эффективную практику медитации. Медитация была простой: сядь поудобней, выпрями спину, и просто сиди. "Просто сиди" в таком же смысле, как и "просто иди", "просто мой посуду", "просто дыши". Другими словами, сконцентрируй свое внимание на той задаче, которую выполняешь. Соответственно, когда ты сидел, от тебя требовалось просто сидеть. Никаких раздумий, мечтаний, ерзанья, эмоциональных реакций, разговоров, или чего-либо еще, усложняющего процесс сидения. Дыхательная система, благодаря своей регулярности, служила прекрасным якорем, моментом, на котором рассеянный разум мог сконцентрировать свое внимание, когда отвлекающие мысли или чувства прерывали процесс осознания.

 

Вернувшись в медицинский институт, я нашел комнату, в которой мог медитировать во время обеда. Ко мне постоянно присоединялись несколько человек для того, чтобы "посидеть" в течение получаса. Я поддерживал близкие отношения с несколькими монахами, регулярно бывал в монастыре, и организовал встречу, на которой выступил священник, едущий в Нью-Йорк.

 

Буддизм и медитация также представляли собой богатое поле для академических исследований. Я смог пройти летний курс для специалистов по психическому здоровью в Институте Ньянгма, основанном тибетским буддистским ламой в Беркли, Калифорнии. Во время этого курса мы изучили основные принципы и практики буддистской психологии. Именно там я впервые услышал об Абхидхарме, системе буддистской психологии.

 

Абхидхарма дословно переводится как "перечень состояний разума". Существуют сотни абхидхармических текстов, но лама из Ньянгмы поделился с нами лишь самыми основными принципами.

 

Одной из фундаментальных доктрин являлось то, что нормальное течение личного опыта на самом деле представляет собой безукоризненный синтез нескольких компонентов. Эти компоненты называются скандхи, пять "вещей", которые составляют наше осознанное состояние: форма, чувство, восприятие, осознание и привычные наклонности. Каждую из этих скандх мы обсуждали в течение нескольких дней, пока мы не достигли определения, которое было приемлемо для каждого из нас, и которое мы могли выразить в знакомых нам западных терминах.

 

Еще одним важным моментом была возможность и методика растворения того клея, который удерживал вместе эти скандхи. Буддисты считают, что путем уничтожения фасада нашего ощущения собственной личности мы можем обрести доступ к глубинным слоям реальности, сочувствия, любви и мудрости. Этот процесс состоит из последовательности шагов, и знающий учитель может помочь медитирующему узнать эти шаги и пройти через них. В течение тысячелетий буддизм усовершенствовал эти техники, а миллионы практикующих подтвердили эти методы, и достигли с их помощью ощутимых результатов.

 

Хотя эти медитации были более сложными, чем "просто сидение", они были очень интересными, и приводили к обещанному результату. Мне нужно было написать научную статью о своем летнем опыте, и я воспользовался этой возможностью, чтобы опубликовать описание системы Абхидхармы и часть своего собственного опыта медитации. Изучение Абхидхармы также заставило меня задуматься о ее пользе в оценке психоделических состояний.

 

Окончив медицинский институт, я вернулся в Калифорнию, чтобы получить психиатрическую практику. В Сакраменто я помог организовать и проводить собрания связанной с монастырем медитационной группы, которая встречалась раз в неделю и спонсировала медитационные собрания, проводимые монахами. В течение нескольких лет собрания группы проходили в моем доме, что дало мне возможность обсудить с членами монастырского сообщества свои интересы, в том числе касающиеся психоделиков. В монастыре я прошел обряд посвящения мирянина в буддистскую секту, учению которой следовал аббат, и я сохранил тесные связи со своими первыми друзьями-монахами, который теперь становились уважаемыми членами иерархии священников.

 

Соображения, связанные с образованием и карьерным ростом, заставили меня уехать из Сакраменто после четырех лет психиатрической ординатуры в Университете Калифорнии в Дейвисе, но спустя два с половиной года я вернулся и стал работать на факультете. Местная группа медитации, которую я помог организовать, все еще проводила собрания, но структура первоначальной организации значительно изменилась. Многие монахи ушли из паствы, так как учения все больше концентрировались на самом учителе и его духовном опыте. В то же самое время, аббат все больше склонялся к отшельничеству, окружая себе доверенными помощниками. К тому же, в рамках мирского сообщества появилась собственная иерархия. Атмосфера приобрела оттенок "кто с нами, а кто не с нами". Неформальный и спокойный обмен больше не существовал.

 

Когда позднее я переехал в Нью-Мехико, я считал, что у меня существует связь с буддистской около-монастырской общиной. Я не хотел контактировать с политической структурой, что в тот момент стало необходимым для организации местной медитационной группы, но я познакомился с другими членами подобных групп, и медитировал с ними в неформальной обстановке. К тому же, я поддерживал связь с несколькими монахами в главном храме. С некоторыми из них я знаком уже двадцать лет. Хотя монастырская община в целом потеряла часть своего блеска, я считал ее своим духовным домом и в 1990 году я там сочетался браком.

 

То, что я практиковал буддизм, во многом повлияло на исследование ДМТ. Это касалось и того, как мы наблюдали за встречами добровольцев с ДМТ.

 

Наблюдение за психоделическими сессиями обычно называется "ситтинг". Многие считают, что это название происходит оттого, что ситтер "нянчится" с людьми, находящимися в очень зависимом, а иногда запутанном и ранимом состоянии. Но "ситтинг" еще важнее в медитативном отношении. Синди и Лора, медсестры, участвовавшие в исследовании, и я прикладывали все усилия к тому, чтобы "просто сидеть", находясь рядом с нашими добровольцами: мы наблюдали за тем, как они дышат, были собранны, смотрели прямо вперед себя, были готовы ответить им, придерживались позитивного и внимательного отношения, и позволяли объектам исследования испытать максимум ощущений без ненужного вмешательства.

 

Мое понимание процесса медитации также помогло мне повести людей через стадии опыта с ДМТ. Например, я применял модель разума Абхидхармы, когда учил добровольцев не позволять безумной атаке цветов унести себя, или исследовать пространство между трещинками деревянной двери, если они держали глаза открытыми. Мои советы добровольцам отпустить себя, сконцентрироваться на дыхании и телесных ощущениях, быть открытыми всему, что с ними происходит, но, в то же самое время, быть текучими - все эти инструменты я освоил в течение десятилетий медитационной практики и изучения теории.

 

Еще одним примером пересечения психоделиков и буддистской медитации стало составление нашей оценочной шкалы.

 

У ранних бумажных вопросников, оценивавших воздействие психоделических веществ, были серьезные недостатки. Их составители считали, что психоделики являются "психотомиметиками" или "шизотоксинами", поэтому подчеркивали неприятные ощущения. Многие из этих шкал были разработаны при участии добровольцев, которые были заключенными в тюрьме или бывшими наркоманами. Им часто не говорили, какое вещество им вводят, или какого воздействия им ожидать.

 

Для того, чтобы создать альтернативу этим способам оценки психоделического опыта, я использовал метод характеристики состояний разума, основанный на понятиях Абхидхармы и скандхи. Эта исключительно описательная модель хорошо согласовывалась с тем, что называется подходом "психического состояния" к беседам с психиатрическими пациентами: ты разговариваешь с кем-либо, и незаметно исследуешь его основные психические функции, такие, как настроение, мышление и восприятие.

 

Хорошо знакомые мне абидхармические термины, такие, как "форма", "чувство", "восприятие", "осознание" и "привычная тенденция" сформировали ту структуру, в рамках которой были разработаны вопросы оценочной шкалы и наш метод классификации ответов на эти вопросы. Но вместо того, чтобы называть их скандхами, мы назвали эти понятия "клинические группы". Этот термин казался более приемлемым для западного научного сообщества.

 

Мы давали нашим добровольцам заполнять этот новый вопросник, Оценочную Шкалу Галлюциногенов, или ОШГ в конце каждой сессии в течение всего проекта. Затем мы анализировали заполненный вопросник.

 

Это помогало удостовериться в понимании добровольцем своего опыта на основе модели, отличающейся от психиатрической модели интерпретации.

 

Еще одной проблемой для меня стало то, как соотнести мои знания буддистского подхода к нематериальным сущностям с тем, что рассказывали наши добровольцы. Например, в тибетском и японском вариантах буддизма существует полный набор демонов, божеств, и ангелов. Я рассматривал их как символы, представляющие определенные качества нашей личности, а не как автономные бестелесные формы жизни.

 

Когда наши добровольцы начали рассказывать о своих контактах, моей первой мыслью было: "о, это то, о чем говорят в Буддизме. Это всего лишь аспекты нашего собственного разума".

 

Но эти встречи становились все более странными, а существа начали делать анализы, изучать наших добровольцев, вставлять в них разные предметы, поедать и насиловать. Буддистская система ценностей уже меньше подходила для объяснения этих явлений. В общем, я мог подойти к этим рассказам с присущим буддизму скептицизмом в отношении "реальности" или "особенности" этих рассказов. То есть, это были "просто встречи с существами". Эти формы жизни не обязательно должны были оказаться более мудрыми или заслуживающими доверия, чем то, с чем мы сталкиваемся в жизни.

 

Тем не менее, мне было нужно руководство, как в области духовного опыта, так и в области "контактов", с которыми мы сталкивались в работе. Я начал делиться нашими открытиями и вопросами с моими давними друзьями-монахами. Чаще всего я обращался к преподобной Маргарет, буддистской священнослужительнице, с которой я познакомился в 1974 году, во время своего первого пребывания в монастыре.

 

По образованию Маргарет была клиническим психологом. Она стала буддистской монахиней после того, как осознала, что "мне больше не хотелось быть настолько потерянной в мире". Она хотела прочувствовать свое собственное психическое и духовное здоровье до того, как пытаться помочь другим. Но ей понравилась монастырская жизнь, и она осталась в монастыре. Мы с Маргарет нашли общий язык, задумывались об одних и тех же вопросах, и рассматривали состояние людей через призму схожего образования.

 

До того, как я приступил к изучению ДМТ, я смог провести несколько дней в монастыре. Мое двухлетнее путешествие через правовой лабиринт в поисках разрешения и финансирования проекта ДМТ подходило к концу. Маргарет в тот момент занимала место главного помощника аббата, и ее время было почти полностью распланировано. Но мы нашли время поговорить, и я рассказал ей о последних событиях в моей личной и профессиональной жизни. Разговор перешел к моему интересу к введению ДМТ людям-добровольцам. Поделившись с ней своим убеждением в том, что пинеальная железа может вырабатывать ДМТ в мистические моменты нашей жизни, я начал рассуждать о его возможной роли в смерти и околосмертельных состояниях.

 

Долговязая и бритоголовая монахиня соединила вместе кончики пальцев. Ее ярко голубые глаза сузились, и она посмотрела на белую стену за моей спиной.

 

Она тихо сказала: "то, что ты предлагаешь, может сделать лишь один человек из миллиона".

 

Я воспринял это намеренно неясное замечание как разрешение продолжать разговор. Рассуждая о роли психоделиков в духовном развитии, я отметил, что многие монахи, в тот момент уже занимавшие высокие посты, впервые увидели свой духовный путь под воздействием ЛСД и других веществ.

 

Маргарет рассмеялась и сказала: "знаешь, честно говоря, я не могу сказать, помогли или помешали мои трипы с ЛСД моей духовной практике!"

 

"Это трудно определить, правда?", ответил я.

 

"Это точно".

 

Она посмотрела на часы, забрала свою чашку чая, извинилась и ушла.

 

В следующем 1990 году я женился в монастыре. Во время проведения встреч перед церемонией бракосочетания, я поболтал с двумя другими своими друзьями-монахами, которые уже занимали высочайшие посты в ордене. Они оба во время учебы в колледже принимали психоделические вещества с одним парнем, с которым я позднее близко подружился в Нью-Мехико. Этот наш общий знакомый был широко известен тем, что использовал МДМА в проведении психотерапии. Они оба расспрашивали меня о своем друге и его исследовании МДМА, и были очень заинтересованы моими планами изучать ДМТ.

 

Завершив в 1992 году изучение кривой доза-эффект, я написал Маргарет длинное письмо, в котором описал истории, рассказанные нашими добровольцами, включая рассказы об околосмертельном опыте, просветлении и контакте с сущностями. Я также поделился с ней своими чувствами по поводу того, что наш сеттинг был слишком нейтральным, а наши добровольцы были слишком хорошо знакомы с психоделиками, чтобы вещество смогло принести ощутимую пользу. Я поднял вопрос о том, чтобы напрямую помогать людям, в рамках психотерапевтической работы с неизлечимо больными людьми с применением псилоцибина.

 

Меня привлекала область работы с неизлечимо больными из-за многообещающей работы, проведенной в этой области во время первой волны психоделического клинического исследования в 1960-ых. К тому же, акцент на позитивном воздействии духовного и околосмертельного опыта, получаемого под воздействием психоделиков, вызывал у меня более глубокий интерес к этим веществам.

 

Маргарет ответила: "очень интересно! Но с какой целью? Может быть, будущая работа по оказанию "помощи" прольет на это свет". Она также заинтересовалась соотношением пользы и риска, и посоветовала мне проводить исследование лишь в том случае, если я был уверен в небольшой степени риска и высокой вероятности успеха. Она также посоветовала мне подумать, хватит ли мне времени для того, чтобы исправить вред, который мог быть нанесен болезненными или тревожными сессиями с псилоцибином.

 

Годы пролетели быстро, и к концу 1994 у меня накопились вопросы по поводу пользы моего исследования психоделиков. Случаи негативного воздействия накапливались, а оценить долгосрочную пользу было очень трудно. К тому же, постоянное общение с добровольцами, находящимися под воздействием психоделиков, начало утомлять меня. Я поделился этим с Маргарет.

 

Как всегда, она поддержала тот образ действий, который казался наиболее полезным для моего духовного роста. Если для этого нужно было отказаться от исследования, она отнеслась к этому с пониманием. Но она посоветовала мне найти человека, которому я смогу передать проект, чтобы работа, которую я начал, не закончилась в мое отсутствие.

 

Личные обстоятельства, описанные в предыдущей главе, привели к моему переезду в Канаду, но я постоянно наведывался в Альбукерк, чтобы продолжать исследование. После переезда я познакомился с членами местной медитационной группы, связанной с монастырем, и начал медитировать вместе с ними. В американском штате, расположенном на границе с Канадой, существовало крупное отделение ордена, и их священник назначил встречу-медитацию в нашем сообществе. Приехала преподобная Гвендолин, и семинар начался.

 

Гвендолин вступила в храм прямо из дома своих родителей. В монастыре она получила необычайно глубокий духовный опыт, и считалась очень хорошим учителем. Но она не обладала достаточным количеством опыта мирской жизни, и управление городским медитационным центром стало значительным вызовом ее социальным навыкам.

 

Во время пасторской встречи с Гвендолин я рассказал ей об исследовании в Нью-Мехико, и о моем растущем двойственном отношении к нему. Я обрадовался возможности рассказать свою историю монахине, которая совсем меня не знала, и ознакомиться с ее свежим взглядом.

 

Я был удивлен тому, что неделю спустя Гвендолин мне позвонила.

 

"Разговор с вами так расстроил меня, что я болела три дня. Я позвонила аббату, который, как вы знаете, близок к смерти. Это первый вопрос, к которому он испытал личный интерес в течение многих лет. Я поговорила с ним, и с некоторыми другими старшими монахами. Мы решили, что вам необходимо немедленно прекратить исследование. На этой неделе я напишу вам более формальное письмо".

 

Я ответил: "дайте мне подумать об этом".

 

Две недели спустя я получил письмо не от Гвендолин, а от Маргарет. Оно начиналось так: "я надеюсь, что то, что я услышала из третьих рук, неправда. Но если это правда, я хотела бы сказать следующее". После этого она начала осуждать мое исследование, прошлое, настоящее и запланированное:

 

"Твое исследование психоделиков, в конечном итоге, бесполезно, не несет пользы человечеству, и очень опасно.

 

Мысль давать смертельно больным людям психоделики кажется мне чудовищно опасной. Это ближе всего подходит к определению "изображения из себя Бога", чем что-либо еще, что мне встречалось в деятельности психиатров.

 

Попытка добиться просветления химическим способом никогда не приведет к успеху. Это лишь смутит людей и приведет к серьезным негативным последствиям для тебя".

 

Потом пришло письмо от Гвендолин.

 

"Ваше исследование противоречит учениям Будды.

 

То, что ДМТ вызывает просветление, является заблуждением, противоречащим учению Будды.

 

Галлюциногены подрывают психическое здоровье, являются препятствием на пути религиозного обучения, и могут привести к смятению и страданию.

 

Это не только моя точка зрения, но и точка зрения аббата, ордена и буддизма как такового.

 

Мы призываем вас прекратить все подобные эксперименты".

 

Я напомнил этим монахам о том, что я в течение многих лет обсуждал с ними свой интерес к психоделикам и проведение психоделического исследования. Я также подчеркнул интерес, проявляемый к моей работе членами сообщества, и отсутствие предыдущих рекомендаций прекратить исследование. Наоборот, к этому отнеслись с энтузиазмом и поощряли меня использовать этот интерес в качестве средства изучения моих собственных духовных отношений с окружающим миром. Я вспомнил многочисленные разговоры с монахами, которые подтвердили важность своего собственного психоделического опыта на пути к просветлению.

 

К тому же, я хотел обсудить некоторые вопросы, вызвавшие их беспокойство. Сюда входили такие вопросы, как очевидные проблемы, связанные с убеждением в том, что определенное знание доступно лишь при помощи стороннего фактора, такого, как вещество. Я также принял упомянутую Гвендолин теоретическую возможность того, что кто-нибудь может принять настоящее просветление за психоделический "флешбек".

 

Но ни одна из моих попыток установить диалог не была успешной.

 

Что происходило?

 

Аббат умирал, и хотел убедиться в том, что учение, которое он оставлял, было минимально запятнано противоречивыми вопросами. К тому же, старшие монахи лоббировали свои интересы для того, чтобы занять выборные посты, которые определят будущее сообщества. Кто был наиболее ярым защитником учения? Те, чей психоделический опыт изначально привел их к буддизму, должны были молчать и поддерживать тех, у кого не было подобного опыта. Психоделики не должны были стать спорным вопросом в этот критический момент в жизни монастыря.

 

А осенью 1996 года вышел номер журнала "Трайсикл: обзор буддизма", в котором была напечатана моя статья, призывающая к обсуждению интеграции психоделиков и буддистских практик.

 

В этой статье я рассказывал о первой сессии Елены с максимальной дозой, о которой мы прочитали в главе 16, "Мистические состояния". Ее опыт послужил примером того, что духовный прорыв с помощью ДМТ возможен, если человек готов к этому - то есть, если человек обладает значительным опытом медитации, твердым знанием психологии и глубоким уважением и почтением к таким веществам, как ДМТ. Я также поднял вопрос о том, что отдельный опыт, получаемый вне духовного или терапевтического контекста, не очень эффективно служил вызову долгосрочных серьезных изменений в наших добровольцах. Я закончил статью следующими словами:

 

"Я считаю, что буддизм и психоделическое сообщество могут извлечь выгоду из открытого и откровенного обмена идеями, практиками и этическими принципами. Опыт этической и дисциплинированной структуры жизни, основанный на тысячелетней традиции буддистских сообществ, может многое предложить психоделическому сообществу. Эта хорошо разработанная традиция могла бы придать смысл и последовательность изолированному, бессвязному и плохо интегрированному психоделическому опыту. Мудрость психоделического опыта, без сопутствующих необходимых чувств любви и сочувствия, культивируемых на ежедневной основе, может быть потрачена на нарциссизм и потакание собственным слабостям. Хотя это также может произойти в рамках буддистской медитационной традиции, возможность этого менее вероятна благодаря балансу, существующему внутри динамического сообщества практиков.

 

С другой стороны, убежденные последователи буддизма, не преуспевшие в медитации, но высоко развитые в моральном и интеллектуальном плане, могут извлечь пользу из тщательно спланированных, подготовленных и контролируемых психоделических сессий. Если психоделики что-то и делают, то они предоставляют другую перспективу. А новая перспектива может вдохновить хорошо подготовленного человека на сложную работу для того, чтобы сделать эту перспективу реальностью жизни".

 

Эта статья определила мою дальнейшую судьбу в рамках монастырской общины. Моя длительная связь с орденом подразумевала то, что он поддерживает эти идеи. Гвендолин разослала экземпляры статьи в "Трайсикл" членам моей новой медитационной группы, а также членам других групп и монастырю. К статье она приписала комментарии, в которых перечислила то, что я говорил ей во время нашей конфиденциальной пасторской встречи. Она написала местным прихожанам, и посоветовала им не приходить в мой дом, так как в нем могут храниться психоделические вещества.

 

Ее поведение привело события к точке кипения. Я подал формальную жалобу на разглашение конфиденциальной информации. Мне хотелось не только привлечь внимание к поведению Гвендолин, но и получить четкое заявление от ордена по поводу их отношения к моему исследованию. Они выполнили обе мои просьбы.

 

Монастырская комиссия согласилась с тем, что она разгласила конфиденциальную информацию, но сказала, что это было сделано "в благих целях". То есть, это было сделано для того, чтобы "предотвратить совершение ошибок во имя буддизма". Нельзя быть буддистом и считать, что в этом играют свою роль психоделики.

 

Я не мог ничего поделать. Святость победила правду. Этот буддистский орден ничем не отличался от любой другой организации, выживание которой зависит от общепризнанной идеологической платформы. Только они могли решать, какие вопросы можно задавать, а какие нет.

 

Позже я узнал о том, что монастырское сообщество выбрало Маргарет главой ордена. Двое монахов, которые много лет назад принимали психоделики с моим другом из Нью-Мехико, тоже добились высоких постов. Один из них был избран аббатом монастыря, другой - его главным помощником. Таким образом, политические амбиции оказались важнее правдивого диалога. Для организации было невозможно принять и свободно обсуждать тот факт, что трое их ведущих учителей раньше принимали ЛСД, или то, что они решили вступить в монастырь под воздействием вдохновения, вызванного веществом.

 

Хотя я понимал то лицемерие, которое в большей степени мотивировало отрицание монастырем моей работы, оно все же оказало свое воздействие. Из-за событий и обстоятельств, описанных в предыдущей главе, моя энергия в области продолжения исследования была в значительной степени исчерпана. После того, как я совершил две поездки в Альбукерк, дополнительное давление со стороны моего духовного сообщества уничтожило остатки моего стремления продолжать исследование. Пришла пора остановиться.

 

Я уволился из университета и вернул вещества и остаток финансирования в НИДА. Я подвел итоги всех проектов, и отправил экземпляр этого документа в каждый комитет, который работал со мной в течение последних семи лет. Фармацевты взвесили наши вещества, упаковали из, и отправили в учреждение с режимом изоляции, расположенное неподалеку от Вашингтона. Запас ДМТ, псилоцибина и ЛСД находится там по сей день.

 

 



Источник: chat-behigh.org.

Рейтинг публикации:

Нравится21



Комментарии (1) | Распечатать

Добавить новость в:


 

 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Чтобы писать комментарии Вам необходимо зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

  1. » #1 написал: humito (1 марта 2012 23:40)
    Статус: Пользователь offline |



    Группа: Посетители
    публикаций 0
    комментариев 17
    Рейтинг поста:
    0
    Волшебная сила грибов

    Употребление галлюциногенных грибов дарит "универсальный мистический опыт", суть которого не меняется из столетия в столетие. К таким выводам пришли ученые из университета Джонса Хопкинса в Балтиморе. Поставленная ими серия экспериментов вызывает в памяти психоделические шестидесятые и опыты по расширению сознания Тимоти Лири и его единомышленников. Использовав необычно строгие научные методы и задав четкие условия американцы установили, что активное вещество псилоцибин, содержащееся в галлюциногенных грибах, может стать источником "универсального мистического опыта". Описания метафизических переживаний, оставленные за сотни лет испытавшими действие грибов на себе и проанализированные исследователями, оказались идентичными. По крайней мере, так утверждают сами экспериментаторы. Кроме того, учeные выяснили, что следующие за приемом препарата положительные изменения в поведении и настроении сохраняются в течение нескольких месяцев. Растительный алкалоид псилоцибин, как и некоторые другие галлюциногены, подражает эффекту серотонина на мозговые рецепторы, однако какие области мозга и каким образом оказываются вовлечены в процесс, пока неизвестно. Для экспериментов были отобраны 36 здоровых и хорошо образованных добровольцев. Их средний возраст составил 46 лет, а в семейной истории болезни отсутствовали психозы и биполярные расстройства. Все они никогда прежде не пробовали галлюциногенов и тем или иным образом участвовали в религиозной жизни - время от времени молились, посещали соответствующие семинары или практиковали медитацию. 
    Испытуемые дважды приглашались в лабораторию. В первый раз они приняли псилоцибин, во второй, после двухмесячного интервала, - стимулятор метилфенидат (торговое наименование риталин). Лишь шестеро из добровольцев знали, что получили псилоцибин. Каждая сессия продолжалась 8 часов, в течение которых участники эксперимента, которых призвали сосредоточиться и прислушаться к себе, лежали на кушетках с повязками на глазах и слушали классическую музыку. Действие псилоцибина продолжалось 6 часов. 22 добровольца из 36 сообщили о глубоком мистическом переживании после первого эксперимента - с псилоцибином, и только 4 - после второго, с риталином.
    Трансцендентный опыт включил в себя такие ощущения, как "постижение сути вещей", "слияние
    с абсолютом", "выход за пределы времени и пространства", чувство благоговения или страха, а также глубоко прочувствованные "радость, мир и любовь" (joy, peace and love). По словам ведущего автора исследования Роланда Гриффитса, испытуемые сообщали, что не в состоянии выразить словами пережитое. Некоторые даже сравнили его по силе и значению с такими событиями, как рождение ребенка или смерть одного из родителей. Но самое интересное, что их описания совпали с видениями и откровениями признанных церковью религиозных деятелей. Хотя псилоцибин многие века используется в разнообразных религиозных практиках и обрядах и его "волшебная сила" известна издавна, исследователи все равно были несколько ошарашены подобным эффектом, к тому же выразившимся столь четко и ярко. 
    Даже два месяца спустя 24 человека (79%) из числа добровольцев, заполняя специальный опросник, отметили положительные изменения в своей жизни и психике, признавались, что стали более любящими и сострадательными, оптимистичными и терпеливыми. Причем сдвиги в лучшую сторону заметили и подтвердили друзья и родственники испытуемых. В то же время почти треть участников нашла опыт пугающим, они испытали нечто вроде чувства паники и паранойи, даже несмотря на постоянный контроль со стороны организаторов.
    Поэтому авторы подчеркивают опасность самостоятельных экспериментов с псилоцибином и предостерегают от их проведения. "Ни в коем случае не пробуйте проделать это дома!" - даже заявил Гриффитс. Между тем, психологическое тестирование показало, что никакого объективного вреда испытуемым эксперимент не нанес. Независимые эксперты оценивают исследование как "идеально корректное" и "образцовое". Так, профессор 
    психиатрии и поведенческой нейробиологии университета, директор Национального института наркотической зависимости Чарльз Шустер, не принимавший участия в исследовании, назвал его "ориентиром", "одним из лучших исследований, когда-либо проводившихся для оценки потенциала псилоцибина и ему подобных веществ для роста самосознания и духовности".
    Изучение психоделиков пережило свой пик в 1960-е, но "излишества" той эпохи вскоре привели к запрету на применение таких препаратов, в том числе в научных целях. До некоторой степени исследования возобновились лишь в 1990-е. "Мы потеряли целых 40 лет", - сокрушается Гриффитс. Он считает, что пришла пора вновь вернуться к активным исследованиям. Псилоцибин, по его мнению и мнению его коллег, когда-нибудь будет использоваться для помощи наркоманам, решившим покончить со своим пристрастием, и неизлечимо больным людям, борющимся с тревогой и депрессией. Кроме того, псилоцибин может обеспечить способы, с помощью которых удастся выяснить, что происходит в мозге во время интенсивной духовной деятельности.



    --------------------
    – А почему все происходящее со мной – это сон?
    – Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – что ничего другого просто не бывает.("Чапаев и Пустота" В.Пелевин)

       
     






» Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации. Зарегистрируйтесь на портале чтобы оставлять комментарии
 


Новости по дням
«    Февраль 2023    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728 

Погода
Яндекс.Погода


Реклама

Опрос
Ваше мнение: Покуда территориально нужно денацифицировать Украину?




Реклама

Облако тегов
Акция: Пропаганда России, Америка настоящая, Арктика и Антарктика, Блокчейн и криптовалюты, Воспитание, Высшие ценности страны, Геополитика, Импортозамещение, ИнфоФронт, Кипр и кризис Европы, Кризис Белоруссии, Кризис Британии Brexit, Кризис Европы, Кризис США, Кризис Турции, Кризис Украины, Любимая Россия, НАТО, Навальный, Новости Украины, Оружие России, Остров Крым, Правильные ленты, Россия, Сделано в России, Ситуация в Сирии, Ситуация вокруг Ирана, Скажем НЕТ Ура-пЭтриотам, Скажем НЕТ хомячей рЭволюции, Служение России, Солнце, Трагедия Фукусимы Япония, Хроника эпидемии, видео, коронавирус, новости, политика, спецоперация, сша, украина

Показать все теги
Реклама

Популярные
статьи



Реклама одной строкой

    Главная страница  |  Регистрация  |  Сотрудничество  |  Статистика  |  Обратная связь  |  Реклама  |  Помощь порталу
    ©2003-2020 ОКО ПЛАНЕТЫ

    Материалы предназначены только для ознакомления и обсуждения. Все права на публикации принадлежат их авторам и первоисточникам.
    Администрация сайта может не разделять мнения авторов и не несет ответственность за авторские материалы и перепечатку с других сайтов. Ресурс может содержать материалы 16+


    Map